— А помнишь тот велосипед? Синий, с блестящим звонком, который стоял в витрине «Спорттоваров»? — голос Виктории звучал глухо, словно пробивался сквозь толстый слой ваты. Она сидела на краешке дивана, сжимая в руках чашку с уже остывшим чаем.
— Вик, это было двадцать лет назад, — Роман осторожно присел рядом, стараясь не делать резких движений. Он знал это состояние жены: затишье перед бурей или перед полным эмоциональным штилем.
— Нет, ты послушай. Я тогда неделю ходила мимо. Мне было десять. Отец сказал: «Красивый. Купим. Потом». Это «потом» стало моим самым ненавистным словом. Оно имело вкус прокисшего молока. Знаешь, где сейчас тот велосипед? Наверное, сгнил на свалке. А у меня его так и не было. Никогда.
— Ты к чему это всё? — Роман накрыл её ладонь своей. Его пальцы были шершавыми — последствия работы на открытом воздухе с теодолитами и картами. Он был геодезистом, человеком, привыкшим измерять землю, а не глубину человеческих обид.
— Мать звонила. У неё голос дрожал. Сказала, надо поговорить. Срочно. Не по телефону. И знаешь, Ром, во мне вдруг проснулась та маленькая девочка. Глупая, наивная. Я подумала: а вдруг они просто соскучились? Вдруг это то самое «потом», которое наконец наступило?
Виктория подняла на мужа глаза. В них не было слез, только застывшее ожидание удара. Она работала ювелиром-модельером, часами вырезая из воска крошечные лепестки и звенья цепей. Эта работа научила её терпению и умению видеть структуру вещей. Сейчас она пыталась разглядеть структуру своей семьи, но видела лишь пустоты и каверны.
***
Дом родителей всегда напоминал Виктории архив невостребованных желаний. Здесь пахло старой бумагой, пылью и экономией. Павел Андреевич, её отец, всю жизнь проработал в государственном архиве. Казалось, он и жизнь свою архивировал, складывая дни в папки с пометкой «вскрыть в будущем». Екатерина Сергеевна, мать, была под стать ему — тихая, вечно озабоченная ценами на гречку, работавшая когда-то сметчицей.
Виктория помнила своё детство как череду отказов. Не грубых, нет. Ей не говорили «проваливай». Ей говорили: «Сейчас не время».
Отпуск? Зачем тратить деньги на море, если есть дача тётки под Рязанью? Там комары размером с воробья и удобства во дворе, зато бесплатно.
Одежда? Зачем покупать модные джинсы, если школьная форма ещё налезает?
Самым ярким воспоминанием было выпускное платье. Бабушка, мамина мама, тайком сунула Вике конверт. «Купи себе что-то воздушное, ты же принцесса», — прошептала старушка. Вика купила. Нежно-голубое, как небо в ясный день. Мать, увидев покупку, побледнела, губы её сжались в нитку.
— Ты хоть понимаешь, сколько можно было купить продуктов на эти деньги? — шипела она, не повышая голоса, но каждое слово жгло. — Эгоистка. Бабушка старая, ей лекарства нужны, а ты... Тряпичница.
Институт стал второй точкой невозврата. Бюджетных мест было мало, Вике не хватило двух баллов. Она знала: деньги есть. Отец всегда откладывал. У него была «кубышка», священный Грааль их семьи. Но когда встал вопрос об оплате семестра, родители сели напротив с каменными лицами.
— НЕТ, — твердо сказал Павел Андреевич. — Мы копим на старость. Хочешь учиться — иди работай. Это закаляет.
И она пошла. Днём лекции, вечером — подработка в мастерской по ремонту часов, где она научилась работать с мелкими деталями, что потом привело её в ювелирное дело. Там же, в мастерской, она встретила Романа. Он принес чинить командирские часы деда. Спокойный, уверенный, только вернувшийся из армии, он казался пришельцем с другой планеты — планеты, где люди умеют улыбаться просто так.
Они съехались быстро. Сняли квартиру вместе с подругой Зоей, чтобы было дешевле. Родители Виктории восприняли это с облегчением: минус один рот. Лишь однажды Екатерина Сергеевна позвонила и вкрадчиво спросила, не могла бы дочь «немного подкидывать» им с зарплаты, ведь «коммуналка растет». Вика тогда не обиделась. Она впервые разозлилась по-настоящему, холодной, взрослой злостью.
— Я плачу за учёбу и за жильё, мам. У меня нет лишних. У вас есть папина и твоя кубышка.
Потом всё наладилось. Роман и Вика поженились, сняли отдельную «двушку», начали откладывать на своё жилье. Они жили скромно, но не скупо. Если Вике хотелось пирожное — они шли в кафе. Если Роману нужны были хорошие ботинки для экспедиций — они их покупали.
— Мы не будем жить «на потом», — часто говорил Роман, обнимая жену. — Жизнь — это то, что происходит, пока мы строим планы.
И вот теперь, спустя пять лет молчания и редких холодных звонков на дни рождения, мать попросила приехать.
Книги автора на ЛитРес
Виктория вошла в квартиру родителей, и знакомый запах нафталина ударил в нос. В прихожей было темно, лампочка перегорела, и никто не спешил её менять. Екатерина Сергеевна сидела на кухне. Она сильно сдала: лицо осунулось, кожа приобрела землистый оттенок, руки мелко тряслись. Павел Андреевич стоял у окна, спиной к вошедшей дочери, и смотрел на унылый двор.
— Садись, — мать указала на табурет.
На столе лежала стопка бумаг с медицинскими печатями.
— Что случилось? — Вика взяла верхний лист. Диагнозы были написаны сложным латинским шрифтом, но суть была ясна: тяжелое аутоиммунное заболевание. Прогрессирующее.
— Мне нужно лечение, — тихо сказала мать. — Это не входит в ОМС. Препараты импортные. Один курс — триста тысяч. Нужно минимум полгода. Плюс реабилитация.
Виктория быстро прикинула в уме. Полтора-два миллиона. Сумма огромная, но не неподъемная для семьи, которая всю жизнь копила каждую копейку.
— Это ужасно, мам, — искренне сказала Вика. Внутри шевельнулась жалость. — Но у вас же есть сбережения. Папа всегда говорил, что копит на «черный день». Ну вот, он настал. Открывайте кубышку.
Тишина, повисшая на кухне, стала плотной, как кисель. Павел Андреевич даже не обернулся. Екатерина Сергеевна опустила глаза.
— Нету, — выдохнула она еле слышно.
— Что значит «нету»? — Вика нахмурилась. — Вас обокрали? Банк лопнул?
— Мы... мы отдали, — голос матери дрогнул.
— Кому? — Вика почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Данечке.
Виктория замерла. Даниил. Её младший брат. Любимчик. «Солнышко». Разница в возрасте у них была семь лет. Даниилу всегда доставалось всё лучшее. Ему оплатили институт (он его бросил), его отмазывали от армии, ему покупали гаджеты.
— Вы отдали Даниилу... сколько? — голос Виктории стал тихим и опасным.
Павел Андреевич наконец повернулся. Вид у него был жалкий и одновременно вызывающий.
— Семь миллионов, — буркнул он.
— СКОЛЬКО?! — Вика вскочила. Табурет с грохотом упал. — Семь миллионов? Всё? Всё, что вы копили тридцать лет? Вы отдали ему все деньги? Когда?
— Полгода назад, — прошептала мать. — У него семья, Оленька беременна была... Им жить тесно. Он хотел бизнес открыть... И квартиру побольше.
Виктория смотрела на родителей и не узнавала их. Это были не скупые хранители семейного бюджета. Это были безумцы.
— А вы оставили себе хоть что-то? На вот этот самый «черный день»?
— Мы думали, он раскрутится... будет помогать... — пролепетал отец.
— И что? Раскрутился? — зло спросила Вика.
— Он... он говорит, что сейчас трудности.
— Трудности, — повторила Вика. — А у тебя, мама, не трудности. У тебя некроз тканей начинается, если не колоть лекарство! Вы понимаете, что вы натворили?
Она выскочила из кухни. Ей не хватало воздуха. В прихожей она наткнулась на старое зеркало. Из него на неё смотрела женщина с перекошенным от боли лицом.
— Денег НЕТ, Вика, — донесся вслед голос отца, в котором вдруг прорезались требовательные нотки. — Ты должна помочь. Ты же работаешь. Муж у тебя хорошо получает.
Виктория развернулась.
— Я? Должна? Вы лишили меня детства, вы не дали мне ни копейки на образование, вы даже на свадьбу не пришли, сославшись на то, что «дорого подарок дарить»! А теперь, когда вы спустили всё на Даниила, я должна?
Она выбежала из подъезда, села в машину и ударила руками по рулю. Боль отрезвила.
***
До дома брата было пятнадцать минут езды. Даниил жил в новостройке бизнес-класса. Виктория знала этот район — здесь квадратный метр стоил весьма прилично. Консьерж, мрамор в холле, скоростные лифты.
Она звонила в дверь долго и настойчиво. Наконец, открыла Ольга — жена Даниила. В халате, с наращенными ресницами, она выглядела как кукла, только что извлеченная из коробки.
— Ой, Вика. А мы не ждали, — протянула она лениво.
— Где Даниил? — Вика отодвинула её плечом и прошла в квартиру.
Внутри пахло дорогим парфюмом и новой мебелью. Огромная плазма во всю стену, дизайнерский диван, на полу — шкура какой-то несчастной зебры (или очень качественная имитация). Даниил сидел за барной стойкой и пил кофе из кофемашины, которая, судя по виду, стоила как подержанный автомобиль.
— Сеструха! Какими судьбами? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
Виктория подошла вплотную.
— Где деньги, Даня?
— Какие деньги? — он включил дурака, но глаза забегали.
— Семь миллионов. Родительских. Мать умирает, ей нужны лекарства. Где деньги?
Даниил поставил чашку.
— Ну... понимаешь, вложился. Студию вот взяли, ремонт, тачку обновил. — Он кивнул в окно. Там стоял новенький кроссовер. — Ну и так, по мелочи. Техника, отдых в Эмиратах... Мы же с Олей заслужили, она ребенка носила.
— Ты потратил семь миллионов за полгода на шмотки и отдых? — Вика говорила очень тихо. — Ты понимаешь, что отец с матерью ели самую дешевую колбасу годами, чтобы это скопить?
— Это был их выбор! — заявила Ольга, вступая в разговор. — Даня — их сын! Они хотели помочь! А ты что приперлась считать чужие деньги?
Виктория медленно повернула голову к невестке.
— Заткнись, Оля. Сядь в углу и молчи. Иначе я сейчас устрою здесь такой скандал, что твои накладные ресницы осыплются.
Ольга, испугавшись ледяного тона, действительно отступила.
Вика вернулась к брату.
— Значит так, «бизнесмен». Завтра ты привозишь родителям сто тысяч. На первый курс уколов. И так каждый месяц.
Даниил нервно хохотнул.
— Ты больная? Откуда у меня сто тысяч в месяц? Я всё потратил! У меня зарплата шестьдесят, и то половина черная. Оля в декрете.
— Продай машину. Продай этот телевизор. Продай свою почку. Мне плевать.
— Ничего я продавать не буду! — взвился Даниил. — Родители сами дали! Это подарок! Подарки не возвращают!
— Хорошо, — кивнула Вика. — Тогда слушай внимательно. Согласно Семейному кодексу, нетрудоспособные родители имеют право подать на алименты на своих детей. Я найму юриста. Самого злобного, какого найду. Мы докажем, что они нуждаются. И суд присудит тебе выплаты. Ты будешь платить принудительно. И все твои счета арестуют.
— Ты не посмеешь, — прошипел Даниил. — Это же родители! Позор на всю семью!
— Позор — это то, что ты сделал. У тебя сутки.
Она развернулась и пошла к выходу.
— Эй! — крикнула Ольга. — У моей подруги мать так подала! Это правда можно! Дань, сделай что-нибудь!
— Да где я возьму?! — истерично заорал брат. — Пусть Вика платит, она богатая!
***
Дома Викторию ждал Роман. Он уже всё знал — она позвонила ему из машины. На столе стояла бутылка вина и два бокала, но пить не хотелось.
— Он ничего не даст, — сказала Вика, садясь на пол. Сил подняться на диван не было. — Он всё прожрал. В прямом смысле. Семь миллионов улетели в унитаз красивой жизни.
— Что будем делать? — Роман сел рядом. — Леха звонил, мой друг юрист. Говорит, с алиментами — это долго. Суды, экспертизы... Мать может не дотянуть. А если и присудят, будут вычитать из его официальной белой зарплаты копейки.
Виктория закрыла лицо руками.
— Я ненавижу их. Ром, я правда их ненавижу. Они предали меня. Они опять выбрали его, а проблемы решать мне. Если я сейчас не дам денег, я буду чувствовать себя убийцей. Если дам — я предам нас с тобой.
Роман помолчал, обдумывая слова.
— Вик, смотри. У нас отложено на квартиру. Четыре миллиона. Мы собирали три года.
— Нет! — Вика отняла руки от лица. — Не смей даже предлагать! Это наша мечта! Это наш дом!
— Это деньги, Вика. Просто бумажки. А там — жизнь. Да, она поступила подло. Да, она плохая мать. Но если она умрет, потому что мы зажали деньги, ты себе этого не простишь. Ты не такая, как они. Ты — человек.
Она заплакала. Это были злые, горькие слезы бессилия. Ей было жалко денег. Жалко себя. Жалку ту Вику, которой не купили велосипед. Но Роман был прав.
— Хорошо, — сказала она, вытирая лицо рукавом. — Но я больше не их дочь. Я — сиделка. Я буду это делать, потому что так надо. Но никакой любви. Никакого прощения.
На следующий день она купила первую партию лекарств. Пятьдесят тысяч за упаковку ампул. Шприцы, системы, физраствор.
Она приехала к родителям вечером. Молча прошла в комнату, разложила инструменты на столике.
— Вика... — начала было мать, увидев коробки. На её глазах выступили слезы. — Доченька...
— Повернитесь на бок, снять штаны, — сухо скомандовала Виктория.
— Вика, спасибо... Даня звонил, сказал, что у него временные трудности...
— Не дергайтесь. Будет больно.
Она сделала укол профессионально, но без сочувствия. Собрала ампулы, вымыла руки.
— Еда в холодильнике. Суп на три дня. Следующий укол завтра в 18:00.
— А поговорить? — жалобно спросил отец из коридора.
— С Даниилом разговаривайте. У него язык хорошо подвешен.
Так начался её личный ад. Каждый день после работы она ехала через весь город. Пробки, усталость, запах старости и болезни в родительской квартире. Она готовила, убирала, ставила уколы. Даниил так и не появился. Один раз она застала его звонок по громкой связи — он объяснял матери, что «инвестиции пока не дали выхлопа», и просил «потерпеть». Мать слушала и кивала, словно завороженная.
Прошло три месяца. Деньги на счету Вики и Романа таяли. Мечта о квартире отодвигалась в неопределенное «потом», которое теперь накрыло и их семью. Вика стала жесткой, резкой. На работе её хвалили — её модели ювелирных изделий стали строгими, геометрически безупречными, но лишенными прежней мягкости.
Однажды, когда она ставила капельницу, Екатерина Сергеевна вдруг схватила её за руку. Хватка была слабой, но цепкой.
— Я знаю, что умру, — сказала она. Глаза её были ясными, лихорадка спала. — Эти лекарства... они только тянут время. Я чувствую.
Виктория не отдернула руку, но и не сжала её в ответ.
— Врач говорит, динамика есть.
— Нет. Я всё испортила, Вика. Всю жизнь. Я любила Даню больше, потому что он был слабеньким. А ты была сильной. Я думала, тебе не надо помогать. Ты же как танк. А он... он без нас пропадет.
— Он и с вами пропал, — жестко ответила Вика. — Он паразит, которого вы выкормили.
— Прости меня.
— Спите. Лекарство капает.
На кухню зашел Павел Андреевич. Он выглядел ещё более сутулым, чем обычно.
— Вика, мы тут с матерью решили... Мы переписываем квартиру на тебя. Хотим по дарственной.
Виктория замерла. Внутри поднялась волна брезгливого негодования.
— Что? Подачку мне кидаете? Чтобы совесть очистить?
— Нет, — отец смотрел в пол. — По справедливости. Сын своё получил. И растратил. А ты... ты нас тянешь. Квартира твоя. Прямо сейчас. Я... я сохраняю право проживания, пока жив. Но собственник — ты.
— Мне не нужны ваши подачки! Я вас ненавижу! — закричала она, чувствуя, как рвется что-то внутри.
— ХВАТИТ! — вдруг рявкнул отец, ударив ладонью по столу. — Хватит орать! Мы виноваты. Мы твари, а не родители. Но мы хотим исправить хоть что-то. Бери. Это не плата за любовь. Это возврат долга.
Виктория выбежала из квартиры. Но вечером Роман, выслушав всё, сказал:
— Бери. Отец прав. Это справедливость, пусть и кривая. Квартира центре, четырехкомнатная, «сталинский» фонд, хоть и без ремонта. Это стоит тех денег, что они отдали брату, и даже больше раза в два. Забери то, что принадлежит тебе по праву.
Она оформила сделку. Холодно, с каменным лицом, подписала бумаги у нотариуса.
Через две недели Екатерина Сергеевна умерла. Тихо, во сне. Сердце остановилось.
***
Похороны прошли странно. Даниил приехал на кладбище на своей грязной машине. Он был в темных очках и деланно скорбел, поддерживая Ольгу, которая рыдала громче всех, хотя свекровь при жизни терпеть не могла. Вика стояла в стороне, сухая и прямая. Она не плакала. Она всё уже выплакала за эти месяцы.
Поминки устроили в квартире отца. Стол накрыла Зина, подруга Вики, которая пришла помочь. Были Роман, его друг Алексей, родители Романа — Мария Александровна и Вадим Русланович (он специально приехал из региона поддержать сватов, несмотря на свои болячки).
Когда третья рюмка была выпита, Даниил встал.
— Ну что, батя, — развязно сказал он, расстегивая ворот рубашки. — Маму помянули. Царствие небесное. Теперь надо о делах. Квартира большая. Ты один не потянешь. Давай её продадим, поделим деньги. Тебе купим «однушку», остальное — нам с Викой пополам. Мне сейчас кэш очень нужен, бизнес простаивает.
Зина перестала жевать салат. Роман напрягся.
Павел Андреевич медленно поднял глаза на сына. В его взгляде не было прежнего обожания. Там была пустота архивариуса, который списал документ в утиль.
— Квартиры нет, — сказал отец.
— В смысле нет? — Даниил глупо моргнул. — Мы же в ней сидим.
— Она не моя. Я её подарил.
— Кому?! — взвизгнула Ольга.
— Виктории. Целиком. Месяц назад.
Даниил схватил со стола вилку и швырнул её в стену.
— Ты что, старый маразматик?! Ты охренел?! А я?! Я твой сын! Ты всё отдал этой... этой крысе?!
— Своё ты получил, — твердо сказал отец. — Семь миллионов. Где они?
— Это было другое! Это была помощь! А наследство — это святое! Ты должен был поделить! Ты меня обокрал! Оля, ты слышишь? Они нас кинули!
Даниил подскочил к отцу, замахнулся рукой.
— Я тебя, кобель старая, сейчас...
Удар был коротким и жестоким. Роман не был бойцом, но он был мужчиной, который защищает свою семью. Он встал и одним точным ударом в челюсть отправил Даниила на пол. Брат грохнулся, опрокинув стул. Ольга завизжала.
— Вон, — тихо сказал Роман. — Убирайтесь оба. Живо.
Даниил, держась за челюсть, пополз к выходу. У двери он обернулся, сплюнул кровь на паркет.
— Будь ты проклят, папаша. Чтоб ты сдох в одиночестве. И ты, сестрица, подавись этими квадратными метрами.
Хлопнула дверь. Станислав Петрович, покойный дядя Вики (она почему-то вспомнила его именно сейчас, он был единственным добрым родственником), наверное, перевернулся бы в гробу от такой сцены. Но здесь, среди живых, воздух стал чище.
Павел Андреевич сидел, опустив голову на руки. Плечи его тряслись. Это был не плач, это был распад.
Роман подошел к нему, положил руку на плечо.
— Павел Андреевич. Вам не надо жить одному. Здесь четыре комнаты. Мы переедем к вам. Сделаем ремонт. Вика не против.
Виктория посмотрела на мужа. Она хотела возразить. Хотела сказать «НЕТ», хотела убежать. Но потом посмотрела на сгорбленного отца. На человека, который совершил ошибку, но нашел силы её исправить. Злость ушла. Осталась только усталость и странное, новое чувство. Принятие.
— Пап, — сказала она. — Рома прав. Мы переедем. Но кухню я переделаю полностью. Твой архив переедет в кабинет.
Отец поднял на неё мокрые глаза.
— Спасибо, дочка.
Вечером, когда гости разошлись, и они с Романом остались в бывшей детской, ставшей теперь гостевой, Вика прижалась к мужу.
— Ты правда хочешь жить здесь? — спросила она.
— Это хорошая квартира, Вик. Мы сделаем из неё конфетку. И деньги наши остались целы, ну, частично. А главное — ты поставила точку.
— Запятую, — улыбнулась Вика. Она взяла его руку и положила себе на живот. — У нас будет продолжение. Я сегодня тест сделала. Утром.
Роман замер. В его глазах зажегся свет, который был ярче любого велосипедного звонка.
— Значит, велосипед всё-таки купим? — хрипло спросил он.
— Самый лучший, — ответила Виктория. — И не потом. А сразу, как только он научится ходить.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©