Кастрюля оказалась эмалированная, белая, с синими цветочками. Олег поставил коробку на стол и улыбнулся так, будто вручил мне ключи от новой машины.
— С юбилеем, Лен. Видел — точно такую хотела.
Я никогда не хотела кастрюлю. Я вообще никогда вслух не произносила слово «кастрюля» в контексте желаний. Но промолчала, потому что гости уже сидели за столом, моя мама уже наливала компот, а подруга Светка многозначительно подняла бровь.
Через три дня Олег вернулся с работы и сказал, что заехал к Людке.
— Телевизор ей привёз. Шестьдесят две тысячи, представляешь? Но она давно мечтала, всё откладывала. Ну я и решил — сестра всё-таки.
Он снял ботинки и пошёл мыть руки. Я стояла у плиты, помешивала суп и смотрела на белую кастрюлю с синими цветочками. Она стояла на полке, новая, и казалось, что цветочки эти насмехаются.
Шестьдесят две тысячи.
Я не сразу что-то сделала. Сначала просто думала. Считала в уме: моя кастрюля — тысячи полторы, максимум две. Людкин телевизор — шестьдесят две. Мы с Олегом женаты двенадцать лет. Людка замужем не была никогда, живёт одна в однушке, которую им с Олегом оставила мать. Работает в библиотеке, получает копейки, но Олег каждый месяц что-то ей передаёт. То на коммунальные, то «просто так, она же сестра».
Я не жадная. Я никогда не считала, сколько он ей даёт. Но кастрюля и телевизор — это разные весовые категории.
На следующий день я не стала готовить ужин. Олег пришёл, посмотрел на пустую плиту, открыл холодильник.
— Лен, а чего поесть-то?
— Не знаю. Может, кастрюлю сваришь.
Он не понял. Достал колбасу, нарезал, поставил чайник. Сел напротив, жевал бутерброд и листал телефон. Я сидела с книжкой, делала вид, что читаю.
— Ты чего злая? — спросил он минут через десять.
— Не злая.
— Злая. Из-за чего?
Я закрыла книгу.
— Олег, а почему Людке — телевизор за шестьдесят две тысячи, а мне — кастрюля?
Он моргнул.
— Так она давно хотела. Я же говорил.
— Я тоже давно хотела.
— Кастрюлю?
— Не кастрюлю. Чтобы ты увидел разницу.
Он посмотрел на меня так, будто я заговорила на суахили. Потом махнул рукой:
— Лен, ну не начинай. Людка — сестра. Ей помочь надо, у неё зарплата маленькая.
— А у меня какая зарплата?
Он замолчал. Потому что зарплаты у меня не было. Я три года назад уволилась из школы, чтобы сидеть с его матерью, когда та заболела. Потом мать умерла, я собиралась искать работу, но Олег сказал: «Зачем? Мне хватает на всех, ты лучше дома занимайся, а то вечно бардак». И я занималась. Готовила, стирала, убирала, ездила на рынок, стояла в очередях в поликлинике, когда у него самого заболело колено. Вела хозяйство, как говорила его мать, — «на совесть».
Только совесть, видимо, стоила полторы тысячи.
Я перестала готовить. Не демонстративно, не со скандалом. Просто встала утром, выпила кофе и пошла гулять. Вернулась к обеду, села за компьютер, стала искать работу. Олег разогрел себе вчерашний суп, ничего не сказал.
Вечером он спросил:
— Ужин будет?
— Не знаю. Я занята.
— Чем занята?
— Ищу работу.
Он кивнул, ушёл на кухню. Я слышала, как он гремел сковородками, ругался вполголоса. Потом пожарил яичницу, поел и сел перед телевизором.
Через два дня он принёс пиццу. Ещё через три — спросил, когда я наконец приготовлю нормальную еду.
— Не знаю, Олег. Я теперь работаю.
Это была правда. Я нашла удалённую работу — редактором текстов, копейки, но хоть что-то своё. Олег поморщился:
— Ну и что, нельзя совмещать?
— Можно. Но я не хочу.
— Лена, ты чего вообще?
Я посмотрела на него и вдруг поняла, что он правда не понимает. Для него всё логично: Людке телевизор — потому что она бедная, одинокая, сестра. Мне кастрюля — потому что я жена, у меня всё есть, я при деле, чего ещё надо.
— Олег, — сказала я, — ты хоть раз за двенадцать лет спросил, чего я хочу?
Он растерялся.
— Ну… ты же всегда говорила, что тебе ничего не надо.
— Потому что ты не спрашивал. Ты просто решал сам.
Он молчал. Потом пробормотал:
— Ладно, куплю тебе телевизор, если надо.
— Не надо. Поздно.
Я встала и ушла в комнату. Закрыла дверь, легла на кровать и лежала, глядя в потолок. Слышала, как он ходит по квартире, что-то бормочет, потом звонит Людке, говорит с ней минут двадцать. Не слышала слов, но интонация была оправдательная.
Стирать его вещи я тоже перестала. Он две недели молчал, потом спросил, где его рубашка.
— Не знаю. В корзине, наверное.
— Грязная?
— Наверное.
— Лен, ты чего вообще творишь?
— Ничего не творю. Просто занимаюсь своими делами.
Он смотрел на меня, как на сломавшийся прибор. Потом сгрёб вещи, понёс в ванную, попытался постирать сам. Я слышала, как он ругается, потому что не знал, какой режим включать. Потом он позвонил Людке, и она приехала, забрала его бельё. Вернула через три дня, выглаженное и сложенное. Зашла на минуту, посмотрела на меня с укором:
— Лена, ну что ты? Олег же хороший, работает, не пьёт. Из-за кастрюли обижаться…
Я улыбнулась:
— Людка, это не из-за кастрюли.
Она не поняла. Ушла, покачав головой.
Олег продержался ещё месяц. Питался пельменями, полуфабрикатами, иногда заказывал еду. Один раз пришёл поздно, сел напротив и сказал устало:
— Лен, ну давай нормально. Что тебе надо? Скажи.
— Чтобы ты увидел меня.
— Я тебя вижу каждый день.
— Нет. Ты видишь кастрюлю. Которая готовит, стирает, убирает. Но ты не видишь меня.
Он молчал долго. Потом спросил тихо:
— А если я куплю тебе телевизор?
— Олег, я не хочу телевизор. Я хочу, чтобы ты понял.
— Что понял?
— Что я не прибор. Не функция. Я человек.
Он кивнул, но в глазах было непонимание. Он не мог понять, потому что для него всё было честно: он зарабатывает, я веду хозяйство, Людке он помогает, потому что она слабая. Всё логично, всё правильно.
Только вот кастрюля с синими цветочками до сих пор стояла на полке. Я так ни разу в ней ничего и не сварила.
Через два месяца я нашла нормальную работу, стала зарабатывать прилично. Сняла маленькую квартиру, собрала вещи. Олег стоял в коридоре, смотрел, как я складываю сумки, и молчал.
— Лена, — сказал он, когда я взялась за ручку двери. — Я правда не понимаю.
— Знаю, — ответила я. — Поэтому и ухожу.
Кастрюлю я оставила ему. Пусть варит.