Он вернулся в среду, ровно через месяц после ухода. Я как раз вытирала пыль с полок — те самые, которые он обещал повесить три года назад, а я в итоге наняла мастера. Звонок в дверь. Открываю — стоит с чемоданом, помятый, в той самой рубашке, которую я гладила перед его отъездом к «настоящему чувству».
— Можно войти? — голос тихий, почти детский.
Я отступила. Не из жалости — просто любопытно стало, что он скажет.
Чемодан он поставил в прихожей, стоял, переминался с ноги на ногу. Я продолжала вытирать пыль. Молчание тянулось, пока он не выдохнул:
— Я ошибся, Лен. Это было... не то.
Не то. Месяц назад было «настоящее чувство», «ты не понимаешь», «с тобой только быт остался». Я тогда даже не плакала — просто смотрела, как он собирает вещи, и думала: неужели вот так? Четырнадцать лет — и вот так?
— Кофе будешь? — спросила я.
Он кивнул, сел за стол. Руки дрожали, когда брал чашку. Я села напротив, положила тряпку рядом.
— Рассказывай.
И он рассказал. Оказалось, его Настя — двадцать три года, менеджер в фитнес-клубе — не просто молодая и весёлая. Она ещё и жила с мамой в однушке. И когда мама узнала, что к дочке въехал мужик на двадцать лет старше, устроила скандал. Настя плакала, он успокаивал, мама кричала, что он альфонс и неудачник. Потом выяснилось, что Настя не умеет готовить — вообще. Даже яичницу. И убираться не любит. И вечерами хотела в клубы, а он уставал после работы.
— Я думал, это будет легко, — говорил он, глядя в чашку. — Думал, мы будем просто... счастливы.
Я слушала и представляла: он, привыкший к моим котлетам, глаженым рубашкам, тишине после работы, — и эта девочка с её селфи, энергией и требованиями внимания двадцать четыре на семь.
— А потом она сказала, что беременна, — добавил он тихо.
У меня ёкнуло. Всё-таки ёкнуло.
— И?
— Ложная тревога. Но я понял, что если бы это было правдой... я бы испугался. До дрожи. Потому что не хочу начинать всё сначала. Не хочу новую жизнь. Хочу... — он поднял глаза. — Хочу домой.
Я встала, подошла к окну. За стеклом серый двор, детская площадка, где мы когда-то гуляли с нашим сыном. Сын теперь в другом городе, учится, звонит раз в неделю. Мы с мужем давно перестали быть родителями — стали просто двумя людьми в одной квартире. Он уходил на работу, я уходила на работу. Вечером ужин, сериал, сон. И правда — быт.
Но за этим бытом стояло что-то другое. Я знала, как он любит чай — с двумя ложками сахара, но не размешивать до конца. Знала, что в дождь у него болит старый перелом на руке. Знала, что он боится стоматологов и перед каждым приёмом становится угрюмым. Это не было романтикой из фильмов. Но это было — моё.
— Лена, я понимаю, что не имею права просить, — продолжал он. — Но дай мне шанс. Я буду...
— Что? — обернулась я. — Другим? Внимательным? Любящим?
Он молчал.
— Знаешь, в чём твоя проблема? — села я обратно. — Ты думал, что там, с ней, будет легко. Что любовь — это когда не надо стараться. Когда всё само. А это не так работает. Даже «настоящее чувство» требует усилий. Просто ты не готов был их прикладывать — ни там, ни здесь.
— Я готов, — выдохнул он. — Теперь готов.
Я посмотрела на него — помятого, жалкого, с красными глазами. И поняла: он не изменился. Он просто испугался. Испугался одиночества, нового быта, чужой мамы в однушке. Он не вернулся ко мне — он сбежал оттуда.
— Чемодан забери, — сказала я. — И ночуй на съёмной квартире. Или у друзей.
— Лена...
— Я не говорю «нет», — перебила я. — Я говорю «не сейчас». Ты ушёл за чувством, а вернулся за удобством. Это разные вещи. И мне нужно время понять, что из этого я хочу дать тебе. Если вообще хочу.
Он сидел, не двигаясь. Потом кивнул, встал, взял чемодан. У двери обернулся:
— Я буду ждать.
— Не обещаю, что дождёшься, — ответила я.
Дверь закрылась. Я вернулась к окну, обняла себя за плечи. На душе было странно — не больно, не радостно. Пусто и тихо. Как в квартире после отъезда гостей.
Я не знала, простит ли я его. Не знала, смогу ли снова смотреть на него без этого горького привкуса предательства. Но я точно знала одно: если он вернётся, то не потому, что я слабая и одинокая. И не потому, что мне некуда деваться. А потому, что я сама так решу. Если решу.
Телефон завибрировал — сын написал: «Ма, как дела?»
«Нормально, — набрала я. — Вытираю пыль. Как у тебя?»
Обычный день. Обычная жизнь. Может, и не яркая, не про «настоящие чувства». Но моя. И этого пока достаточно.