Сестра мужа позвонила в среду вечером, когда я чистила картошку на ужин.
— Лен, ты же не против, если мы у вас юбилей отметим? Ну, мамин. У нас квартира маленькая, а у вас трёхкомнатная, да и ремонт свежий. И стол накроешь, ты же хозяйка отличная.
Я держала телефон плечом, нож завис над картофелиной.
— Ира, а сколько человек?
— Да немного. Человек двадцать пять, ну тридцать максимум. Мама же хочет всех родственников собрать, она раз в жизни шестьдесят лет отмечает.
Двадцать пять человек. Наша квартира, наши продукты, моя готовка. И главное — Ирина даже не спросила, она просто поставила в известность.
— Ир, давай я с Пашей посоветуюсь, перезвоню.
— Да чего советоваться-то? У вас же всё есть, вам не жалко. Вы зарабатываете нормально, а мне с Серёжей каждую копейку считать приходится. Ты же понимаешь.
Понимаю. Я понимала много чего. Что Ирина с мужем снимают однушку, хотя обоим по тридцать с лишним. Что работать полный день ей «неудобно» — ребёнок же, хотя ребёнку уже восемь. Что у свекрови любимчик — сын, а дочь так, для галочки.
Паша пришёл поздно, усталый. Я дала ему поесть, потом села напротив.
— Твоя сестра звонила.
Он поднял голову, и я увидела, как что-то дрогнуло в его лице. Значит, уже знает.
— Мама юбилей хочет отметить, — сказал он тихо. — Ира говорила?
— Говорила. У нас. На тридцать человек. За наш счёт.
— Лен, ну они правда не могут. У них квартира крошечная, денег в обрез.
— А у нас могут? Паш, ты считал, сколько это будет стоить? Продукты на тридцать человек, алкоголь, посуду одноразовую, если своей не хватит. Тысяч пятьдесят минимум. А я три дня готовить буду, потом неделю отмывать.
— Но это же моя мама.
Вот оно. «Моя мама». Волшебная фраза, после которой я должна была растаять и согласиться на всё.
— Твоя мама может отметить в кафе. Или у Иры, пусть человек десять позовут, самых близких. Или вскладчину — каждый принесёт что-то.
Паша отодвинул тарелку.
— Ты же знаешь, мама не любит кафе. Говорит, там чужие люди, неуютно.
— Зато в нашей квартире уютно. Где я три года копила на диван, который твоя мама называет «слишком светлым для практичности».
Он молчал, и я поняла: разговор окончен. Для него. Он надеялся, что я сама сдамся, соглашусь, потому что так удобнее. Потому что я всегда соглашалась.
Свекровь позвонила в субботу утром. Я как раз собиралась в магазин.
— Леночка, Ирочка сказала, ты не против праздник у вас устроить. Я так рада! Знаешь, я список гостей составила, тут человек тридцать два получается, но это же родня, нельзя кого-то не позвать.
— Галина Петровна, я ещё не согласилась.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— То есть как не согласилась? Ирочка говорила, вы с Пашей уже решили.
— Ирочка немного поторопилась. Мы с Пашей обсуждаем.
— Лена, я не понимаю. Это же семья. У вас квартира большая, деньги есть. Неужели вам жалко для меня?
Вот это слово — «жалко». Как будто я скряга, которая считает копейки и отказывает бедной пожилой женщине в празднике. Как будто дело в жадности, а не в том, что меня даже не спросили — хочу ли я.
— Галина Петровна, дело не в деньгах. Дело в том, что это наша квартира, наше время, наши силы. И решение должны принимать мы оба — я и Паша.
— Паша уже согласился.
— Тогда пусть Паша и организует. Закупит продукты, приготовит, накроет на стол, а потом три дня отмывает квартиру.
Она повесила трубку. Просто взяла и повесила, не попрощавшись.
Вечером Паша вернулся мрачнее тучи. Бросил ключи на полку, прошёл на кухню, налил себе воды.
— Мама звонила, — сказал он, не глядя на меня. — Сказала, ты нагрубила ей.
— Я сказала правду.
— Лена, ну почему ты не можешь просто согласиться? Один раз. Это же не каждый месяц.
— Один раз? Паш, в прошлом году мы отмечали у нас день рождения Иры. Потом Новый год. Потом твой день рождения, потому что «так удобнее всем собраться». Когда был мой день рождения, твоя мама сказала, что устала от праздников, и мы пошли вдвоём в пиццерию.
Он стоял у окна, спиной ко мне. Плечи напряжены, руки в карманах.
— Они же семья, — повторил он тихо.
— А я кто?
Он обернулся, и я увидела в его глазах растерянность. Настоящую, не наигранную.
— Ты тоже семья. Но ты же сильная. Ты справишься. А они...
— Они что? Слабые? Беспомощные? Ира работает на полставки, потому что «так удобно», хотя ребёнок в школе до трёх часов. Твоя мама каждый месяц ездит на курорт «поправить здоровье», но на юбилей денег нет. Паш, ты правда не видишь, что происходит?
— Я вижу, что ты не хочешь помочь моей семье.
— Я не хочу, чтобы меня использовали. Это разные вещи.
Мы легли спать в тишине. Он отвернулся к стене, я смотрела в потолок и думала: когда я стала удобной? Удобной женой, которая не возражает, не спорит, делает что положено, потому что «так надо».
Ирина написала в воскресенье. Длинное сообщение, где через слово было «неужели тебе не стыдно», «мама так расстроилась» и «мы всегда думали, что ты добрая».
Я не ответила. Просто заблокировала чат.
Паша молчал три дня. Приходил, ужинал, смотрел телевизор, ложился спать. Как будто меня не было рядом. Как будто я уже согласилась и теперь должна чувствовать себя виноватой.
На четвёртый день я собрала вещи. Не все, только на неделю. Косметичку, сменную одежду, ноутбук.
— Ты куда? — спросил он, когда я застёгивала сумку.
— К подруге. Мне нужно подумать.
— Из-за праздника?
— Из-за того, что ты выбрал. Не нас, а их. Не спросил, не выслушал, не попытался понять. Просто решил, что я должна согласиться, потому что я жена, и жена должна.
— Лена, не надо драмы.
— Это не драма. Это я ухожу на неделю, чтобы ты подумал: что для тебя важнее. Удобство или семья. Твоя мама с сестрой или твоя жена.
Я закрыла за собой дверь и поехала к Катьке. Она не спрашивала ничего, просто налила чай и постелила на диване.
Паша звонил вечером. Я не брала трубку. Потом написал: «Давай поговорим». Я ответила: «Позже».
Через три дня он приехал к Катьке. Стоял у двери с букетом роз, нелепым и трогательным одновременно.
— Я сказал маме, что праздник будет у Иры, — выпалил он, едва я открыла. — Сказал, что если им надо, пусть снимут кафе или соберутся у неё. Я дам денег, сколько смогу, но у нас — не будет.
Я смотрела на него и не знала, что чувствую. Облегчение? Благодарность? Или усталость от того, что пришлось уйти, чтобы он услышал?
— Мама обиделась, — продолжил он тише. — Ира не разговаривает. Но ты права. Я выбрал неправильно. Я испугался их обидеть и обидел тебя.
— Паш, дело не в одном празднике.
— Знаю. Я понял. Можешь вернуться?
Я взяла букет. Розы были чайные, мои любимые, хотя я говорила ему об этом всего раз, года два назад.
— Могу, — сказала я. — Но если это повторится, я уйду всерьёз.
Он кивнул, и я увидела, что он действительно понял. Не до конца, может быть. Но начало было.
Юбилей свекрови отметили в кафе. Скинулись все — мы, Ира с мужем, остальные родственники. Галина Петровна всё равно осталась недовольна — столы стояли слишком близко, музыка была громкой, официанты недостаточно расторопными. Но это уже было не моей проблемой.
Я сидела рядом с Пашей, и он держал меня за руку под столом. Крепко, как будто боялся отпустить.
Не знаю, изменилось ли что-то навсегда. Наверное, нет. Семья — это не то, что меняется за один разговор. Но что-то сдвинулось. Граница появилась, тонкая, но чёткая. И я больше не собиралась её стирать.