Репетиция наконец закончилась. Женщины разошлись по домам, всю дорогу обсуждая новые движения и наперебой хваля Аню. Тётя Маша на прощание даже обняла её своими сухонькими, но цепкими ручками и шепнула на ухо:
—Ты, дочка, золото. Смотри, не пропадай.
Аня уже собирала свои вещи, когда дверь снова скрипнула и на пороге появился Иван Петрович.
— Анна Михайловна, — позвал он. — Можно вас на минуточку?
— Да, конечно, проходите.
Он вошёл в комнату и остановился рядом с ней ближе, чем того требовали приличия, ближе, чем ей бы хотелось. Аня явственно почувствовала запах табака, дешёвых папирос «Прима» и резковатый одеколон, тоже дешёвый, советский, кажется, «Шипр». Но, к собственному удивлению, этот запах не показался ей противным. Наоборот, в нём было что-то почти уютное, родное.
— Я вот что хотел сказать… — начал он и вдруг замялся, подбирая слова и вновь смущаясь, как мальчишка. — Вы у нас работаете тихо, из кабинета не выходите, а уже себя отлично показали. И с документами у вас порядок, и вот это… танцы. — Он кивнул в сторону пустого зала. — Редко сейчас такие женщины встречаются, честное слово. Честные, работящие. И красивые.
Аня смотрела на него и совершенно не понимала, что происходит. Зачем он говорит ей всё это? Что ему от неё нужно?
— Спасибо, — ответила она тихо, почти шёпотом. — Я просто стараюсь.
— Я вижу. — Он улыбнулся. — Может, проводить вас? На улице уже темно, а у нас тут всякое бывает. Народ разный шастает.
— Я с Бучем, — поспешно ответила Аня. — Он наверное меня у проходной ждёт.
— Ах да, пёс у вас — загляденье. — Иван Петрович помолчал, глядя куда-то в сторону, потом, видимо, решился: — А всё-таки, может, зашли бы как-нибудь ко мне? Чаю попить, посидеть, поговорить. Я один живу, скучно бывает… Жена давно ушла, дети взрослые, в городе живут. А в пустом доме знаете какая тоска?
Аня похолодела. Это было приглашение. И совсем не безобидное. Она читала о таких в книгах, видела в фильмах, слышала краем уха разговоры взрослых. Мужчина приглашает женщину. Одну. К себе домой. Но она ведь не женщина. Она девочка, которой всего пятнадцать лет. Она никогда не целовалась, никогда не ходила на свидания и совершенно не знает, как себя вести в таких ситуациях. Она не готова к этому. Совсем. Ни капельки.
— Я… — голос её дрогнул и сорвался. — Извините, Иван Петрович. Мне правда пора. Буч меня заждался уже.
Она выскочила в коридор, даже не взглянув на него, и побежала к выходу, чуть не споткнувшись о высокий порог и едва не свалившись с лестницы.
На улице было морозно. Сибирский холод щипал щёки, забирался под пальто. Буч ждал её у проходной, огромный, лохматый, невероятно счастливый. Это была их традиция, после обеда Буч выходил с Анной и гулял около проходной, в ожидании хозяйки. Если оставить собаку дома, то все подъезды будут жаловаться на лай и вой лохматого друга. Увидев её, пёс радостно залаял, запрыгал на месте и бешено замахал хвостом.
Аня уткнулась лицом в его пахнущую псиной и морозной улицей шерсть и замерла, прижимаясь к нему всем телом.
— Буч, — прошептала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Буч, я не могу. Я не хочу. Я совсем не такая.
Пёс лизнул её в щёку своим шершавым языком и тихо заскулил, всем своим существом чувствуя её состояние.
*****
Дома её ждала Галя с ужином: варёной картошкой и солёными огурцами.
— О, пришла! — обрадовалась она, вытаскивая из духовки противень с поджаренным хлебом, натёртым чесноком. — А я тут ужин соорудила, почти как люди. Картошечка с укропчиком, огурчики хрустящие, всё как ты любишь. Помнишь, говорила? — Она обернулась, взглянула на Аню и тут же замерла. — Ты чего? Что с лицом? Что-то случилось?
Аня молча села на табуретку и уставилась в одну точку на стене.
— Он меня пригласил, — наконец выговорила она.
— Кто? Куда пригласил?
— Иван Петрович. Начальник цеха. К себе домой. Чай пить.
Галя присвистнула, поставила противень на стол и присела напротив:
— Ого. Ну надо же, ухаживает, значит?
— Я не знаю, — Аня покачала головой, чувствуя, как внутри всё снова сжимается от страха. — Галь, я же не женщина. Я девочка, мне пятнадцать лет. Я понятия не имею, как на такое реагировать. Я никогда… со мной такого в жизни не было. Меня в школе вообще никто никогда не приглашал. Надо мной там смеялись, меня травили, а не приглашали.
Галя села напротив неё и взяла её холодные, дрожащие руки в свои:
— Аня, послушай меня очень внимательно, — сказала она серьёзно, без своей обычной дурашливости. — Твоё тело сейчас взрослое. Ему двадцать пять лет. Мужчины будут обращать на тебя внимание, это абсолютно нормально.
— Но я внутри совсем не взрослая!
— Я знаю. — Галя вздохнула. — Но они-то этого не знают. Для них ты молодая красивая женщина, инженер, самостоятельная, с собачкой. Иван Петрович, судя по всему, мужик нормальный. Не хам, не пьянь, не придурок какой-нибудь. Ты ж мне рассказывала про него, и даже приятным называла! А как он на тебя посмотрел, ты в кусты! Он одинокий человек. Таких здесь много.
— И что же мне теперь делать?
— Что сама захочешь. — Галя крепче сжала её пальцы. — Если не хочешь просто откажи. Вежливо, но твёрдо. Скажи, что занята, что не готова, что просто не хочешь. Имеешь полное право. А если захочешь попробовать… ну, познакомиться поближе, сходить в гости, просто поговорить по душам, тоже можно. Только осторожно, и не делай ничего, чего сама не захочешь.
— Я не хочу, — быстро и испуганно выпалила Аня. — Я не могу. Я… мне просто страшно. Я не знаю, как себя вести, что говорить. Я же ничего об этом не знаю.
— Тогда просто откажи. — Галя улыбнулась ободряюще. — Скажи, что благодарна за приглашение, но не готова к таким отношениям. Если он нормальный мужик, он поймёт. А если не поймёт и начнёт давить, тогда и разговаривать с ним не о чем.
Аня посмотрела на подругу с огромной благодарностью. Тёплое чувство разлилось в груди, не то, что было на репетиции, а совсем другое, глубокое и спокойное: чувство, что она не одна.
— Спасибо тебе, — сказала она. — А то я уже думала, что с ума схожу.
— Не сойдёшь, — Галя чмокнула её в щёку. — Ты просто… адаптируешься. Это сложно, быть подростком в теле взрослой тётки. Ещё то испытание, я бы сама ни за что не справилась.
— Сама ты тётка, — фыркнула Аня, и они обе облегчённо рассмеялись.
Буч, почуяв, что напряжение спало, тут же вскочил, заливисто залаял и заметался между ними, требуя внимания.
— И ты тётка, — Галя потрепала его по лохматому уху. — Лопоухая.
— Он, между прочим, мальчик!
— Ну, значит, лопоухий мужик. Тоже мне, нашёлся защитник.
Смех окончательно смыл остатки напряжения. Картошка оказалась на удивление вкусной, огурцы приятно хрустящими, а хлеб с чесноком оказался таким лакомством, что подруги решили, что теперь будут часто так делать. Мир потихоньку возвращался на свои законные места.
*****
Ночью Аня долго стояла перед зеркалом в ванной. Тусклая лампочка под потолком отбрасывала жёлтые, колеблющиеся тени на облупившийся кафель. Запотевшее стекло, запах хозяйственного мыла и сырости. Она смотрела на своё отражение и снова не узнавала себя.
Чужое тело, но уже такое привычное.
Широкие бёдра, которых никогда не было у той, прежней Ани, худой и угловатой балерины. Грудь, которую она постоянно стеснялась и прятала под мешковатыми кофтами. Маленькая морщинка между бровей от постоянного внутреннего напряжения, от тысячи невысказанных слов. Руки уже совсем не девичьи, с проступившими венами и суховатой кожей.
— Кто ты? — шёпотом спросила она своё отражение. — И кто теперь я?
Отражение молчало в ответ, только смотрело на неё устало, немного грустно и немного испуганно. Одни глаза остались прежними серо-голубые, с тёмными крапинками. Мамины глаза.
Дверь тихо скрипнула, и в ванную, с трудом протиснувшись в узкий проём, ввалился Буч. Он подошёл к ней вплотную и ткнулся влажным носом в её ладонь.
Аня медленно опустилась на холодный кафельный пол, обняла пса за шею и прижалась щекой к его тёплой, ещё пахнущей морозом, после вечерней прогулки, шерсти.
— Я знаю, что я — это я, — прошептала она ему прямо в ухо. — Чтобы ни случилось, где бы я ни была и в каком бы теле ни оказалась. Я — это я.
Буч согласно лизнул её в ухо.
*****
Утром на работе Аня случайно столкнулась с Иваном Петровичем в коридоре. Он шёл ей навстречу с папкой бумаг в руках, увидел её и слегка смутился. Опустил глаза, потом снова поднял и коротко, виновато улыбнулся.
— Доброе утро, Анна Михайловна, — сказал он ровно, без малейшего намёка на вчерашний вечер.
— Доброе утро, Иван Петрович.
Они разошлись, как два корабля в океане, и Аня облегчённо выдохнула. Кажется, он всё понял правильно. Не настаивает, не давит, просто принял её отказ. Хороший мужик, как сказала бы Галя, правильный.
Вечером на репетиции женщины снова разучивали вальс, и у них получалось всё лучше и лучше. Тётя Маша уже не хваталась за поясницу после каждого движения, а Зоя почти перестала сбиваться. Даже вечно недовольные Нина со Светой больше не ругались и двигались почти синхронно.
Аня смотрела на них и чувствовала в себе что-то новое, чего раньше никогда не испытывала. Она не просто отбывала номер, не просто делала вид, что работает. Она делала настоящее, нужное, важное дело. Она видела, как загораются глаза у этих женщин, когда у них наконец получается трудное движение. Как они расцветают, улыбаясь, когда музыка попадает в такт. Как они буквально на глазах становятся красивее.
— Анна Михайловна, — подошла к ней после репетиции тётя Маша. — А вы приходите к нам на праздник обязательно. Восьмого марта. Мы стол в красном уголке накроем, посидим по-человечески, с нашими женщинами. Без вас никак нельзя.
— Приду, — пообещала Аня и улыбнулась. — Обязательно приду.
Впервые за очень долгое время ей действительно захотелось куда-то пойти. Не прятаться, не убегать, не забиваться в самый дальний угол, а просто быть среди людей. Среди этих странных, но таких добрых женщин, которые приняли её, даже не спрашивая, кто она такая и откуда взялась.
Буч, как всегда, ждал её у проходной, радостно виляя хвостом так, что, казалось, он вот-вот оторвётся. По дороге домой они зашли в магазин и купили молока в смешных треугольных пакетах и хлеб за двадцать копеек.
Дома их уже ждала Галя с новой безумной идеей.
— Слушай, — заговорщически сказала она, вытаскивая из своей сумки муку и яйца. — А давай-ка пирог испечём? Самый настоящий, яблочный. Я рецепт из интернета помню… ну, там всё просто: мука, сахар, яблоки, корица…
— Ты хоть умеешь? — с большим сомнением спросила Аня.
— Научусь! — беспечно отмахнулась Галя. — В интернете же всё есть.
— В каком ещё интернете?
— Ах да, — Галя театрально вздохнула. — В моей голове он теперь. Там этих рецептов целая куча. Будем пробовать методом научного тыка.
— Тыкать, значит, будешь ты, — уточнила Аня. — А я буду есть. Если, конечно, мы не отравимся.
— Договорились!
Они весело смеялись, месили непослушное тесто, пачкали мукой Буча, который всё время крутился под ногами, выпрашивая хоть кусочек. Пирог в итоге получился кривой, чуть подгоревший снизу, с яблоками, которые все дружно осели на дно, но пахло от него так божественно, что слюнки текли у всех троих.
— Гениально! — объявила Галя, с гордым видом отрезая первый кусок. — Настоящий шедевр кулинарного искусства!
— Страшненький, — честно заметила Аня.
— Зато вкусный! Давай, пробуй скорее!
Пирог и правда оказался вкусным, сладким, пахнущим домом и уютом.
— Знаешь, — задумчиво сказала Галя, с аппетитом жуя. — А неплохо мы с тобой тут устроились. Работа, танцы, пироги домашние… почти как люди, ей-богу.
— Почти, — согласилась Аня, глядя в окно.й
За стеклом медленно падал снег. Где-то там, в темноте, в этом же посёлке, живёт её мама. Молодая, счастливая, с длинной русой косой через плечо. Где-то там спит маленькая девочка, которой суждено когда-нибудь стать ею, Аней.
А здесь Буч, довольно дремлющий у тёплой трубы. Галя, доедающая последний кусок пирога. И вальс, который до сих пор тихо звучит у неё в голове.
Ритмы нового тела. Они становятся всё громче и отчётливее, и уже совсем не пугали
— Галь, — позвала она тихо.
— М?
— Спасибо тебе, что ты у меня есть.
— Взаимно, — Галя широко улыбнулась. — Теперь мы тут с тобой команда. Навсегда.
— Навсегда, — как эхо, повторила Аня.
И впервые за всё это время эти слова не прозвучали для неё как страшный приговор.
Продолжение следует…