Восьмое марта приближалось неумолимо и неотвратимо, словно тяжелый состав, который уже не в силах остановиться. В заводоуправлении, пропахшем бумагой, табаком и предчувствием праздника, царило привычное предпраздничное напряжение: женщины оживлённо обсуждали, кому что удалось достать к столу, а мужчины, нервно покуривая в коридорах, лихорадочно прикидывали, где раздобыть цветы и дефицитные духи. На проходной висел красный плакат «Слава советским женщинам!» буквы были выведены белилами от руки и оттого слегка кренились вправо, что придавало всему лозунгу какой-то трогательный, домашний вид.
Аня сидела в своём кабинете, безуспешно пытаясь свести баланс за февраль. За время пребывания в другом теле она нашла много информации в библиотеке, а уже что-что, учиться она могла и даже любила. Проще всего ей в школе давались точные науки, но в этот день на работе цифры прыгали перед глазами, складываясь в совершенно бессмысленные ряды, но она уже более-менее научилась делать вид, что понимает всё. Главное в такой ситуации, вовремя кивать и с умным видом изредка вставлять: «Пересчитайте итоги» или «Проверьте накладные».
Дверь распахнулась без стука, и на пороге возникла тётя Зина из завкома, та самая, с золотыми зубами, которая не так давно помогла им достать джинсы. Сегодня она была при полном параде: в нарядной кофте с брошкой и с выражением лица, не терпящим никаких возражений.
— Анна Михайловна, — с порога начала она тоном, каким обычно объявляют чрезвычайные происшествия. — Тут такое дело. Мы самодеятельность к празднику готовим, а хореографа днём с огнём не сыскать. Васька, который обычно ставил номера, — тётя Зина понизила голос до трагического шёпота, — запил горькую. Уж вторую неделю, представляете? Жена его из дома выгнала, так он теперь в котельной ночует.
Аня резко чиркнула ручкой по ведомости, которую она только что заполняла.
— Я? — переспросила она, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. — Нет, что вы, я не…
— Да бросьте вы скромничать! — тётя Зина энергично махнула рукой, отчего брошка на её кофте жалобно звякнула. — Мне Зойка из бухгалтерии сказала: вы как идёте по коридору, прямо летите, ног не слышно. Походка у вас танцевальная, лёгкая. Значит, умеете! — Она прищурилась, буравя Аню проницательным взглядом. — Поможете, а? А то позор будет на весь район: концерт, а номера нет. Начальство приедет из района, а у нас… — она красноречиво развела руками, изображая неминуемую катастрофу.
Аня хотела отказаться. Очень хотела. Забиться в самый дальний угол и сидеть там тихо, как она привыкла делать всю свою предыдущую жизнь, все эти долгие школьные годы, когда её не замечали до тех пор, пока не хотели ударить побольнее. Но тётя Зина смотрела на неё с такой уверенной, хозяйски-советской безапелляционностью: надо, значит, надо; что все слова отказа застряли где-то в горле, не в силах пробиться наружу.
— Я… я попробую, — наконец выдавила Аня. — Только ничего не обещаю. Я же не профессионал, совсем.
— Вот и чудненько! — тётя Зина просияла так, что золотые зубы вспыхнули под тусклым светом лампы. — Завтра ровно в пять ждём вас в красном уголке. Девчонки наши подойдут, вы им покажете, что да как. Я на вас очень надеюсь, Анна Михайловна!
Дверь за ней закрылась, а Аня так и осталась сидеть, уставившись в баланс, по которому прошёлся нервный росчерк. Цифры окончательно поплыли перед глазами, смешиваясь с этим пятном и расползаясь, как слёзы по бумаге.
Танцы. Балет. То, что составляло самую суть её жизни в том, другом, навсегда потерянном мире. То, о чём она запретила себе даже думать, потому что воспоминания были слишком болезненными, слишком острыми, слишком… живыми.
— Господи, — прошептала она в пустоту кабинета, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — За что мне всё это?
*****
На следующий день ровно в пять вечера Аня уже стояла в красном уголке. Это была большая комната с невероятно высокими потолками, портретами членов Политбюро на стенах и выцветшей ковровой дорожкой на полу, которая, казалось, помнила тысячи ног, прошагавших по ней за долгие годы. В углу притупилось пианино с нотами «Вихри враждебные» на пюпитре.
Перед Аней, переминаясь с ноги на ногу, стояли пять женщин, все очень разные, но объединённые общим неловким ожиданием. Здесь была молоденькая практикантка Зоя, тощая, длинная, с горящими глазами и смешными косичками, уложенными венком. Две подруги из бухгалтерии, Нина и Света, женщины «за тридцать», в одинаковых синтетических кофтах и с одинаковыми стрижками. Пожилая уборщица тётя Маша, маленькая, сухонькая, в чистом халате, надетом поверх платья, которая смотрела на всё происходящее с откровенным сомнением. И, конечно, сама тётя Зина, выступившая в роли массовика-затейника и главного двигателя всего этого мероприятия.
— Значит, так, — начала тётя Зина, водружая на стол кассетный магнитофон «Электроника». — Танец нам нужен весёлый, праздничный, чтоб и красиво было, и не сложно. У нас всего две недели. Анна Михайловна будет ставить. — Она обвела присутствующих строгим взглядом. — Слушаться её беспрекословно. Всё понятно?
Женщины смотрели на Аню с плохо скрываемым сомнением. Она была для них чужой: молодая, тихая, какая-то непонятная. Пришла невесть откуда, живёт одна, с собакой, документы в порядке, но взгляд… взгляд у неё был совершенно нездешний. И что она вообще умеет? Чему такого может научить?
— Ну, показывайте уже, — сказала та, что покрупнее — то ли Нина, то ли Света, — уперев руки в боки. — Что танцевать-то будем?
Аня растерялась окончательно. Она знала балет. Знала классические па, знала современные постановки, которые видела в записях в своём мире. Знала, как правильно держать спину, как выворачивать стопу, как делать идеальное фуэте. Но что нужно этим простым усталым женщинам? Что им подойдёт, что не вызовет у них смеха и отторжения?
— Давайте… вальс, — предложила она неуверенно. — Простой вальс, под музыку. Можно сделать три пары, если кто-то с кем-то…
— Вальс? — скривилась тётя Маша. — Это кружиться, что ли? Так у меня колени больные, ревматизм, знаете ли.
— А мне спина не позволит, — тут же подхватила Света (или Нина). — Я в прошлом году на Первомай так отплясывала, что потом неделю разогнуться не могла.
— А у меня голова сразу закружится, — пискнула практикантка Зоя. — Я вальс вообще не умею. Нас в школе учили, но я постоянно сбивалась.
Аня с ужасом чувствовала, как проваливается в какую-то зыбучую трясину собственной никчёмности. Они не хотели. Они не верили ни ей, ни себе. Им было страшно и неудобно, и они прятали этот страх за ворохом жалоб и отговорок.
— Ладно, — сказала она твёрже, чем на самом деле себя чувствовала. — Тогда давайте попробуем просто движение. Без всяких кружений, без сложностей. Вот так.
Она вышла в центр комнаты, встала прямо, расправила плечи и на мгновение закрыла глаза, пытаясь вспомнить.
Тело помнило само.
Мышцы, привыкшие к станку, к многолетним нагрузкам, к бесконечным изнурительным повторениям, отозвались мгновенно, будто и не было переноса в другое тело. Спина выпрямилась сама собой, плечи развернулись, шея красиво вытянулась. Аня сделала глубокий вдох и пошла.
Она исполнила простое па: шаг, плие, ещё шаг, плавный поворот корпуса. Руки легко поднялись, описали в воздухе плавную дугу и мягко опустились. Всё было просто, базово, элементарно, то, чему учат в первом классе любой балетной школы. Обычная разминочная комбинация.
Но когда она открыла глаза, в комнате стояла абсолютная тишина.
Женщины смотрели на неё, раскрыв рты. Даже тётя Зина замерла с открытым ртом, напрочь забыв про свой магнитофон, из которого с шипением крутилась холостая плёнка.
— Анна Михайловна… — выдохнула практикантка Зоя, первой обретя дар речи. — Это… это где ж вы так научились?
— В школе, — ответила Аня, чувствуя, как краска заливает щёки. — В балетной школе. Я занималась… в детстве.
— Да ну? — недоверчиво покачала головой тётя Маша. — Я таких движений отродясь не видывала. Вы как… как лебёдушка белая. Прямо летите и впрямь ног не слышно.
— А спина-то, спина! — восхищённо добавила Нина-или-Света. — Как струна натянутая! Господи, я так в жизни не смогу.
— Сможете, — неожиданно твёрдо сказала Аня и сама удивилась собственной уверенности. — Я всё покажу медленно, по частям. У всех обязательно получится.
Она внимательно посмотрела на женщин в дешёвых синтетических кофтах, с руками, распухшими от постоянной стирки и тяжёлой работы, с лицами, изрезанными глубокими морщинами бесконечных забот. И в этот момент её вдруг осенило: они хотят. Очень хотят. Им это нужно, это красивое, лёгкое, праздничное, что хоть на полчаса позволит им перестать быть просто уборщицами и бухгалтерами, позволит почувствовать себя просто… женщинами.
— Давайте попробуем, — сказала она уже гораздо мягче. — Я покажу медленно. Сначала просто шаги. Раз-два-три, раз-два-три.
И они попробовали.
*****
Через час Аня была мокрой, словно после изнурительной тренировки. Женщины двигались неуклюже, постоянно сбивались, путали ноги и наступали друг другу на пятки. Тётя Маша то и дело хваталась за поясницу, но упрямо, сквозь боль, повторяла каждое движение. Зоя сияла, даже когда падала. А Нина со Светой переругивались, но ни за что не хотели останавливаться.
— Анна Михайловна, — окликнула её сияющая Зоя. — А можно ещё раз поворот показать? Я никак не запомню.
— Конечно, — Аня тут же подошла к ней. — Смотрите внимательно. Корпус держим прямо, голову чуть в сторону, и плавно, плавно…
Она показывала, поправляла, подсказывала. И с удивлением чувствовала, как внутри разливается приятное тепло. Тёплое, забытое, почти утраченное чувство собственной нужности. Она здесь не просто так. Она что-то умеет. Её слушают, за ней повторяют, на неё смотрят с уважением.
Внезапно она спиной почувствовала чей-то пристальный взгляд, и, обернувшись, увидела в дверях Ивана Петровича.
Начальник цеха, немолодой уже мужчина, лет сорока пяти, с сединой на висках и добрыми глазами, стоял, прислонившись к косяку, сложив руки на груди, и смотрел на неё. Не на танцующих женщин, не на танец, именно на неё, на Аню.
— Иван Петрович? — удивилась тётя Зина, заметив его. — Вы чего это тут?
— Да мимо проходил, — ответил он своим низким, спокойным, чуть хрипловатым голосом. — Услышал музыку. Дай, думаю, загляну, посмотрю, как у вас дела.
Он перевёл взгляд на Аню и улыбнулся, немного смущённо, почти по-мальчишески, что было совсем неожиданно для человека его возраста и положения.
— Красиво у вас получается, Анна Михайловна. Очень красиво.
Аня снова почувствовала, как краска заливает щёки, шею и даже уши. Сердце почему-то забилось быстрее, и она никак не могла понять отчего? От смущения? От неожиданности? Или оттого, как именно он на неё смотрит?
— Спасибо, — еле слышно выдавила она. — Мы стараемся.
— Ладно, я пойду, не буду вам мешать. — Иван Петрович коротко кивнул и скрылся за дверью.
Аня ещё долго после его ухода чувствовала на себе его взгляд, тёплый, тяжёлый и какой-то странный, заставляющий её сердце биться быстрее положенного.
Продолжение следует…