От автора: Если вы впервые читаете подобный рассказ, то лучше вам начать с первой части и познакомиться с главными героями поближе. Часть первая: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Каменный перевал они почувствовали раньше, чем увидели. Сначала изменился воздух. Мороз, что ещё недавно резал щёки и скрипел под сапогами, стал мягче, тяжелее, а потом и вовсе уступил место странному, тревожному теплу. Снег под ногами темнел и оседал, будто под ним тлело что-то живое. Земля дышала жаром, и от этого дыхания по спине пробегал холод, куда более неприятный, чем любой северный ветер.
Иоанн остановился, всматриваясь вперёд. Каменные стены ущелья темнели вдалеке, а над ними дрожал воздух, как над раскалённым железом.
— Чувствуете? — тихо спросил он.
Колобок перекатился ближе и фыркнул:
— Если это зима, то она явно договорилась с адом.
Яга ничего не ответила сразу. Она прикрыла глаза, прислушалась не к звукам — к самому пространству. Лицо её стало серьёзным, почти суровым.
— Их там много, — произнесла она наконец. — Очень много. Мелкие, воители… и те, кто крупнее. И она там.
Имя произносить не нужно было.
— Милавушка, — сказал Иоанн.
Яга кивнула. С каждым шагом тепло усиливалось. Снег местами сходил совсем, обнажая чёрную землю. Ели у перевала казались обугленными у корней, будто пламя когда-то лизнуло их и ушло, оставив только след.
Иоанн сжал кулаки. Он давно чувствовал, как сила внутри него тянется вперёд, к этому жару, к этому источнику. Она отзывалась, как хищник на запах крови.
— Тогда прежде чем отказаться от силы, — тихо произнёс он, — ею нужно воспользоваться. Я могу их прогнать. Или уничтожить. Быстро.
Яга повернулась к нему резко, почти зло.
— Нет.
— У нас нет другого выхода, — упрямо ответил он. — Там целая стая. Мы не прорвёмся без удара.
Она смотрела на него долго, внимательно, и в её взгляде не было ни страха, ни восхищения — только осторожность.
— Именно на это и рассчитывает Вельзевул, — сказала она. — Он не знает, что третья печать — отречение. Но он знает, что ты можешь бить. Чем больше ты выплеснешь этой силы, тем глубже она врастёт в тебя. Ты чувствуешь, как она просится наружу?
Иоанн не ответил, но ответ был очевиден. Он чувствовал. Сила шептала, убеждала, обещала лёгкость. Одно движение — и всё закончится.
— Я могу их стереть, — повторил он тише.
— Можешь, — согласилась Яга. — И потому не должен.
Колобок перекатился между ними, раздражённо щёлкнув зубами.
— Философствовать будем потом. Если там та самая псина, с неё и начнём. Или вы собираетесь её уговаривать?
Яга кивнула.
— Сначала Милавушка. Она держит линию. Пока она стоит — поток адских тварей не иссякнет. Если её вывести из строя, остальные ослабнут.
— Убить? — спросил Иоанн.
— Если получится. Или хотя бы ослепить, связать, оттянуть. Главное — не давать тебе повода жечь всё вокруг.
Она указала на правый склон перевала.
— Там есть трещина, узкая, почти невидимая. Мы обойдём их сверху. Я отвлеку Милавушку. Колобок — снизу, по лапам. Ты держишься и не лезешь первым.
— А если не выйдет? — тихо спросил Иоанн.
— Тогда ты решишь, — ответила Яга. — Но это будет последний шаг.
Колобок фыркнул.
— Прекрасный план. «Если всё пойдёт плохо — святоша превращается в адский фейерверк». Чудненько.
Иоанн невольно усмехнулся, но лицо его оставалось напряжённым.
— Они хотят, чтобы я сорвался, — сказал он. — Чтобы я ударил первым.
— Да, — кивнула Яга. — Потому что каждый такой удар делает тебя меньше человеком и больше… другим.
Жар впереди усилился. Воздух дрожал. Каменный перевал теперь был виден отчётливо — тёмный разрез в земле, из которого тянуло теплом и чем-то ещё, тяжёлым, почти осязаемым.
Иоанн сделал шаг вперёд. Сила внутри него откликнулась мгновенно, вспыхнула, как сухая щепа в огне. Он стиснул зубы.
— Если я не удержусь…
— Удержишься, — спокойно сказала Яга. — Потому что сейчас дело не в силе. А в выборе.
Колобок перекатился ближе к краю тропы и пробормотал:
— Главное, чтобы бес дожил до этого выбора.
Никто не ответил.
Они двинулись дальше, и с каждым шагом зима отступала. Снег исчезал, камни нагревались под сапогами, из расщелин поднимался дым. Мир вокруг менялся, становился чужим.
Перевал открылся внезапно — тёмная пасть в скале, откуда тянуло жаром, гарью и тяжёлым дыханием чего-то огромного. Камень под ногами был тёплым, снег исчез полностью, уступив место чёрной земле, прожжённой и растрескавшейся. Воздух густел с каждым шагом.
Они успели сделать всего несколько движений вперёд, когда из расщелин, из теней, из самой земли начали выходить силуэты. Сначала два, потом десять, потом целая стена. Демоны-воители выстроились в линию, как обученное войско. Высокие, закованные в тёмные доспехи, с рогами, изломанными копьями и глазами, светящимися багровым огнём.
Иоанн остановился.
— Засада, как мы и предполагали, — тихо произнесла Яга.
Из глубины перевала раздался низкий, довольный рык. Земля дрогнула, и на каменный уступ вышла Милавушка. Она была огромна. Её шерсть пульсировала алыми прожилками, будто под кожей текла лава. Из пасти валил дым. Глаза — два раскалённых угля. Каждым шагом она оставляла на камне обугленные следы.
Демоны двинулись первыми.
Яга не ждала. Её волосы вспыхнули, как языки пламени. Воздух вокруг неё зазвенел. Она шагнула вперёд — и земля под её ногами вспучилась корнями. Огненные лозы вырвались из трещин, обвили первого воителя, вспыхнули и взорвались, рассыпая угли. Она была древней и яростной. Её костяная нога засветилась холодным фосфором, и каждый её шаг оставлял на земле печать, от которой демонов отбрасывало, как от раскалённого железа.
Колобок уже не был хлебом. Он налился багровым светом, потяжелел, раскалился, превращаясь в огненный камень. С визгом и треском он врезался в строй воителей, крошил кости, ломал копья, оставлял за собой дымящийся след. Он перекатывался, подпрыгивал, вонзался в грудь одному, в голову другому, и каждый удар отзывался гулом в камне.
Но их было слишком много.
Воители окружали, сжимали кольцо. Пламя Яги вспыхивало ярко, но гасло под натиском десятков клинков. Колобок, пылающий и тяжёлый, всё чаще отскакивал от щитов, а на его поверхности появились новые трещины.
Милавушка спрыгнула с уступа.
Её рык расколол воздух. Она ударила лапой — и Ягу отбросило в сторону, к скале. Камень треснул. Колобок попытался вцепиться в её горло, но она стряхнула его, как искру.
Иоанн стоял посреди этого хаоса, и внутри него что-то ломалось.
Он видел, как Яга, огненная и величественная, отступает на шаг. Видел, как колобок, раскалённый до бела, уже не смеётся. Видел стену демонов, что не кончается. И чувствовал, как сила внутри него просится наружу. Сначала — тихо. Потом — требовательно. Потом — с яростью.
Он шагнул вперёд.
В груди разлилось тепло. Не человеческое. Глубокое, тёмное, плотное, как сама бездна. Глаза его потемнели, зрачки расширились, и в следующую секунду они вспыхнули светом — не белым, не золотым, а ослепительно чистым, режущим, как лезвие. Воздух вокруг него треснул.
Демоны замерли на мгновение — и этого было достаточно.
Иоанн поднял руку. Сила не вырывалась вспышкой — она разливалась волной. Чёрно-золотой поток хлынул вперёд, как удар урагана. Земля задрожала. Демонов смело, разорвало, испепелило. Доспехи расплавились, копья рассыпались пеплом. Строй, что казался непобедимым, рухнул за один вздох.
Яга обернулась.
Он стоял в центре круга, и вокруг него клубилась энергия, густая и страшная. Его силуэт стал выше, тень вытянулась, крылья из чистой тьмы на мгновение расправились за его спиной, а голос, когда он вдохнул, прозвучал глубже, чем обычно.
Милавушка рванулась на него. Она была быстрее огня. Её пасть раскрылась, и пламя ударило в Иоанна. Он не отступил. Он шагнул ей навстречу.
Пламя ударилось о невидимую стену и разошлось по сторонам. Иоанн схватил её за шею — одной рукой. Огромную адскую тварь, весом в скалу. Его пальцы вонзились в её шерсть, и там, где он касался, кожа обугливалась.
— Изыди, — произнёс он.
Слово было тихим, но в нём гремела буря. Он сжал ладонь.
Свет вырвался из него столбом. Чёрный и белый одновременно. Он прошиб Милавушку насквозь. Её вой поднялся к небесам, расколол камень, задрожал в воздухе. Пламя вспыхнуло ярче солнца, и в следующий миг её тело разорвало огненным взрывом. Каменный перевал осветился, как в полдень. Волна жара прошла по ущелью, сметая остатки воителей.
Когда свет погас, от Милавушки осталась только обугленная воронка и горстка пепла, который тут же рассеялся ветром. Яга медленно поднялась, опираясь на скалу. Колобок перекатился к ней, всё ещё дымясь.
Иоанн стоял посреди перевала.
Сила вокруг него не исчезала. Она пульсировала, жила, тянулась к небу. Его дыхание было тяжёлым. Глаза всё ещё светились. Он выглядел не человеком, не священником — чем-то большим. Страшным. Прекрасным. Непостижимым.
Он шагнул к проходу в глубине перевала.
— Ваня! — крикнула Яга.
Он не остановился. Даже не повернул головы. Он лишь чуть поднял руку — лениво, небрежно, как человек, отмахивающийся от назойливой мухи.
Свет сорвался с его ладони.
Он не ударил, не обжёг — он приковал. Воздух стал плотным, как стекло. Яга и колобок оказались прижаты к скале, будто их вдавили в камень невидимой рукой. Пламя в глазах ведьмы вспыхнуло, но заклинания захлебнулись в этой чужой мощи.
— Стой! — закричала она.
Он уже шёл внутрь.
Пещера перевала дышала жаром. Внутри воздух был густым, красным от отблесков лавы, сочившейся из трещин. Каменные своды уходили вверх, в темноту. И в центре зала, прикованный цепями к огромному столбу из чёрного базальта, стоял Акакий.
Он поднял голову.
— Святоша? — голос его дрогнул. — О нет… Ты что… ты больше не святоша?
Цепи звякнули, когда он попытался шагнуть вперёд.
Вельзевул стоял поодаль. Без привычной ухмылки, без снисходительного блеска в глазах. Он наблюдал.
— Ну надо же, — тихо произнёс он, разглядывая Иоанна. — Какая трансформация.
Иоанн приблизился. С каждым шагом вокруг него светился круг — не яркий, не сияющий, а густой, как расплавленное золото, смешанное с тенью. Он медленно вращался у его ног, чертя древние знаки.
Вельзевул сначала улыбнулся — привычно, уверенно. Но по мере того, как он чувствовал эту силу, его улыбка ослабевала.
— Ты… — начал он.
Иоанн поднял руку. Он не произнёс ни слова. Сила хлынула. Вельзевула подняло в воздух, как куклу. Камень под ним треснул. Он ударился о стену, пещера содрогнулась. Демон попытался встать — и снова был отброшен, на этот раз к потолку, где его пригвоздило к камню невидимым давлением.
Иоанн не спешил. Он играл. Каждое движение его пальцев отзывалось болью в теле Вельзевула. Кости скрипели, плоть трескалась под давлением силы.
— Ты хотел ловушку? — голос Иоанна звучал глубже, чем прежде. — Ты её получил.
Акакий смотрел на него широко раскрытыми глазами.
— Ваня… — выдохнул он. — Нет… это не ты.
Иоанн не слышал. Или не хотел слышать. Он медленно приблизился к Вельзевулу, сжал пальцы — и демона разорвало бы на части, если бы Иоанн захотел. Но он не хотел. Он оттягивал. Смаковал.
Вельзевул, сквозь боль, вдруг… улыбнулся. Слабо. Почти незаметно.
Иоанн замер. Он почувствовал кожей. Круг под его ногами светился ярче. Символы вращались быстрее. От них вверх тянулись тонкие нити — в трещины пола, в глубины перевала, туда, где ощущался разлом.
Он вдохнул — и понял. Сила, что он выпустил, не просто разрушала. Она питала. Каждый её всплеск уходил вниз, в трещины. В самое сердце преисподней. Ад отвечал. Оттуда тянуло в ответ — жадно, с благодарностью.
Вельзевул закашлялся кровью — и всё же тихо рассмеялся.
— Ты думал, ловушка — это засадный батальон? — прохрипел он. — Глупый мальчик.
Иоанн опустил руку. Круг под его ногами пульсировал, словно живой.
— Ловушка была в тебе, — выдохнул Вельзевул. — В использовании силы. Чем больше ты её берёшь… тем больше она берёт тебя. Предводитель. Разрушитель. Сын Сатаны.
Пещера загудела. Разлом глубоко под перевалом отозвался глухим ударом. Иоанн почувствовал, как что-то внутри него становится легче — и тяжелее одновременно. Словно Ад протянул к нему руку.
Акакий дернулся в цепях.
— О нет… — прошептал он. — Всё это ради меня?
Иоанн впервые посмотрел на него по-настоящему. И в этом взгляде было уже не только могущество. Там мелькнула тень сомнения.
— Третья печать, — произнёс он глухо. — "Да принесёт он силу свою, что из ада исходит, не в ярости, но в жертве. И отдав её печати, затворит врата, что разверзлись, и сузит бездну до шепота." Я должен был использовать силу. Но не так, как они хотели.
Вельзевул дёрнулся, цепи силы на мгновение ослабли.
— Ты и должен был её принять, — прохрипел он. — Принять до конца. Стать тем, кем ты рождён. Сыном своего отца. Повести армию. Закрыть разлом? — он усмехнулся сквозь кровь. — Мы были уверены, что ты выберешь власть.
— Чтобы отказаться, — тихо сказал Иоанн, — нужно было понять, от чего отказываешься. Нельзя отвергнуть то, чего не коснулся.
Он опустил взгляд на свои руки. Они горели алым светом, жилы светились изнутри, словно по ним текла не кровь, а расплавленный металл.
— Мне нужно было принять её. Полностью. Почувствовать. Чтобы потом… отдать.
Вельзевул застыл.
— Нет, — выдохнул он. — Нет. Ты не понимаешь.
— Понимаю, — Иоанн поднял голову. — Ловушка была не в засаде. Ловушка была в искушении. Ты хотел, чтобы я использовал силу, чтобы она выжгла всё человеческое. Чтобы я стал тем, кем вы меня считаете. Но печать — не в уничтожении. Печать — в жертве. Но тогда я потеряю не только силу, но и тебя. Когда была битва, там, на перевале. Я не мог ничего сделать. Я был как младенец в рясе.
Акакий дернулся в цепях.
— Ваня…
— Или ты, — спокойно ответил он. — или мир. Что если я сделаю ошибку?
Акакий зажмурился, потом резко поднял голову.
— У меня никогда не было друга, — сказал он хрипло. — Я бес. Понимаешь? Просто бес. Нам положено завидовать, пакостить, подставлять. Нам не положено… любить. Не положено выбирать свет. А я выбрал тебя, святоша. Сына Сатаны. И если уж я смог выбрать, то ты-то сможешь тем более.
Вельзевул напрягся, в его глазах вспыхнуло настоящее беспокойство.
— Молчи! — рявкнул он, но голос сорвался.
— Нет, пусть говорит, — тихо сказал Иоанн.
Акакий улыбнулся сквозь боль.
— Не держись за эту чёртову силу, Ваня. Ты всегда прекрасно справлялся и без неё. Это и делает тебя настоящим. Не ад выбрал тебя. И не Сатана. Тебя выбрали люди. И… — он сглотнул, — и я.
Иоанн замер. Свет вокруг него колебался.
— Ты думаешь, если закроешь разлом, меня утянет? — продолжил Акакий. — Да плевать. Я упрямый. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Главное — не становись тем, кем они хотят тебя видеть.
Вельзевул дернулся, цепи силы впились в него глубже.
— Ты не понимаешь, мальчик! — прохрипел он. — Если ты отдашь силу — ты лишишься её навсегда! Ты станешь слабым. Обычным. Ты потеряешь всё, что делает тебя…
— Человеком? — перебил Иоанн.
Он посмотрел на Акакия. В этом взгляде больше не было хищного блеска. Только решимость и тихая благодарность.
— Иронично, — прошептал он. — Бес вытягивает меня на свет.
Круг под его ногами вспыхнул ослепительно.
— Ты не посмеешь! — закричал Вельзевул, впервые по-настоящему испуганный. — Сатана будет…
— Недоволен? — Иоанн улыбнулся. — Досадно.
Он раскинул руки. Сила, что кипела в нём, рванулась наружу — но не как оружие. Как поток, направленный вниз, в глубину разлома. Не разрушая, а запечатывая. Пламя сменилось белым светом, который впитывал алый жар, связывал его, заключал в печать.
Акакий закрыл глаза и прошептал:
— Давай, святоша. Я подожду тебя. Даже если по ту сторону.
Сила в нём кипела, рвалась наружу, как зверь, которому сорвали цепь. Она требовала крови, власти, триумфа. Требовала, чтобы он остался тем, кем только что стал — страшным, неостановимым, выше всего живого. Но Иоанн не стал её гасить. Он сделал страшнее — он принял её до конца.
Он позволил ей разлиться по венам, заполнить каждую жилу, каждую мысль. Он почувствовал, как легко было бы стать повелителем. Как просто — шагнуть вперёд, сломать Вельзевула, разорвать перевал, превратить мир в пепел и править над ним, не встречая сопротивления. Сила отзывалась на малейший порыв. Она была послушной. Она была сладкой.
Алое пламя, что жило в нём, сорвалось с его тела, вытекло из глаз, из ладоней, из груди, как раскалённая река. Оно не уничтожало. Оно ложилось в глубину земли стремясь к разлому, встраивалось в его края, переплавляло их, смыкало, как кузнец смыкает раскалённое железо.
Разлом взвыл.
Скалы задрожали. Ветер ударил с такой силой, что воздух стал режущим, как нож. Всё адское, что ещё оставалось вокруг — тени, воители, остатки нечисти — подняло с земли и потащило вниз, в зияющую пасть. Их крики смешались в единый рёв.
Вельзевула сорвало первым. Он попытался удержаться, вцепился в камень, но круг под Иоанном уже не питал его — он замыкался. Его утягивало в глубину, и на этот раз в его глазах не было ни гордости, ни злорадства. Только холодное понимание.
Акакий почувствовал, как ветер хватает и его. Цепи сорвались, но свободы это не принесло — его подхватило, потащило к краю.
— Ваня! — выкрикнул он.
Иоанн рванулся, схватил его за руку. Их пальцы сцепились. Ветер вырывал беса с такой силой, что кости хрустнули.
— Держись! — крикнул Иоанн, хотя голос его уже ослабевал — вместе с силой уходило всё адское, что держало его на грани божественного и чудовищного.
Акакий улыбнулся. Странно спокойно.
— Не смей, — сказал он, почти ласково. — Не вздумай сейчас отпустить печать ради меня. Я же сказал — упрямый. Вернусь. Из ада, из бездны, из канцелярии их проклятой — откуда угодно. Ты только… останься человеком.
Ветер дёрнул сильнее.
— Я скоро тебя догоню, святоша, — хрипло добавил он. — Только подожди, ладно?
Иоанн закричал — но пальцы его разжались.
Акакия вырвало из его хватки и утянуло вниз, в стремительно схлопывающийся разлом. Вслед за ним унесло последние тени. Чёрная бездна сжалась, пламя погасло, и на месте зияющей раны остался лишь камень — треснувший, но целый.
Ветер стих.
Иоанн упал на колени. Внутри него было пусто. Ни огня, ни тьмы. Только тяжёлое человеческое сердце, которое билось неровно, больно — но живо.
Третья печать была наложена.
***
Яга подняла голову. В скалах ещё дрожало эхо битвы, по камням стекали тонкие струйки растаявшего льда, и запах палёной серы стоял тяжёлым слоем. Но, все закончилось. Сила, что приковала ее и колобка к скале исчезла и они рухнули вниз.
Из тени пещеры вышел Иоанн.
Он шёл медленно, будто каждый шаг давался с трудом. Не было больше ни огня в глазах, ни круга света, ни пугающего сияния, от которого дрожали скалы. Его плечи опустились, лицо побледнело, на висках проступил пот, и от него больше не веяло адским жаром. Он выглядел — просто человеком. Уставшим. Измождённым. Опустошённым.
Яга невольно напряглась, готовая в любой миг отразить удар, если это снова окажется не он. Но, всмотревшись, она поняла. Ни бурлящей силы. Ни давящей тьмы. Ни той опасной дрожи, что заставляла камень крошиться под ногами.
Перед ней стоял тот самый священник, которого она встретила когда-то в лесу. Слишком упрямый. Слишком человечный. Слишком живой.
— Ваня… — тихо произнесла она.
Он поднял на неё взгляд. В нём была усталость. И боль. Колобок, не дожидаясь объяснений, метнулся внутрь перевала. Его голос эхом разнёсся по камню.
— Акакий! Эй, канцелярская морда! Ты где?! Хватит прятаться!
Он перекатывался по каменному полу, заглядывал в тёмные щели, щёлкал зубами, скребся, словно надеялся, что бес вот-вот вынырнет из-за валуна, съязвит, рассмеётся, начнёт спорить. Но в пещере было пусто. Ни цепей. Ни следов борьбы. Ни запаха бесовской крови. Только холодный камень и остаточное эхо силы, что уже ушла.
Колобок выкатился наружу. Трещина на его боку снова начала пульсировать. Он молча посмотрел на Ягу, и та уже знала ответ. Беса утянуло. Она перевела взгляд на Иоанна. Тот не оправдывался. Не объяснял. Он просто стоял, будто удерживался от падения только усилием воли.
— Ты выбрал печать, — сказала Яга.
Он кивнул.
— Я выбрал мир.
Слова прозвучали спокойно. Но пальцы его дрожали. Это было правильно. Разлом закрылся. Третья печать наложена. Радиус ада сузился ещё сильнее. Мир получил отсрочку. Люди получили шанс. И вместе с этим они потеряли друга. Колобок опустился в снег, тяжело, глухо.
— Он обещал вернуться, — пробормотал он.
Иоанн опустился на колени, коснулся ладонью земли. Камень был холодным. Обычным. Мёртвым. Он больше не чувствовал в себе ни искры адского пламени. Ни той силы, что могла крушить армии. Ни голоса, шепчущего о власти. Внутри была только тишина и боль, как после тяжёлой утраты.
Яга подошла ближе. На этот раз — без страха.
— Ты снова человек, — тихо сказала она.
Он горько усмехнулся.
— А был ли я когда-нибудь им?
Ветер тронул верхушки скал. Небо над перевалом стало чище, холоднее. Где-то далеко, за горизонтом, ад стянулся плотнее вокруг своей раны. Это было и хорошо. И это было страшно.
Потому что теперь путь к четвёртой печати лежал через мир, в котором не было ни адской силы, ни беса, который первым бросался в бой и последним сдавался.
Иоанн поднялся.
— Он вернётся, — сказал он самому себе. — Он обещал.
***
Масленица пришла шумно, с песнями, с дымом костров и сладким запахом горячих блинов. В городке, куда занесла их дорога, зима ещё держалась крепко, но в воздухе уже чувствовалось что-то иное — тревожная оттепель, хрупкое ожидание весны. На площади с самого утра горели костры, ребятишки катались с гор, мужики боролись в снегу, женщины смеялись, разливая медовуху. Город жил. Жил так, будто мир никогда не трещал по швам.
Яга с колобком заняли комнату на втором этаже дома, что выделили им сердобольные хозяева. Стол завалили книгами, свитками, старыми травниками и летописями, которые Яга выменивала у местных, сулила за них обереги и шепотные заговоры. Она искала след. Хоть малейшую зацепку. Как вытащить беса из ада, если разлом закрыт печатью, если сам ветер утащил его туда, куда не ступает ни человек, ни дух.
Колобок нервничал, перекатывался по столу, заглядывал через её плечо, ворчал, что половина этих книг — чушь, а вторая — и вовсе сказки для детей. Но Яга не спорила. Она читала быстро, сосредоточенно, иногда замирала, щурясь, а потом отбрасывала очередной свиток с тихим разочарованием.
— Должен быть способ, — пробормотала она.
Иоанн пил.
Сначала понемногу, не для тепла, не для храбрости. Он пил так, будто пытался залить пустоту внутри. С тех пор, как третья печать сомкнула разлом, он ни разу не открыл книгу. Она лежала в сумке, прижатая к стене, и он избегал даже смотреть в её сторону.
Люди, что приютили их, сначала радовались: странствующий священник — благословение для дома. Они накрывали стол, ставили блины, творог, мёд, наливали горячий сбитень. Иоанн благодарил, читал молитву, отпускал грехи, благословлял детей.
Потом пить стал всё чаще. Потом вообще без меры.
Он сидел за столом вместе с мужиками, хохотал над грубыми шутками, спорил о вере, путался в словах, когда его просили прочесть молитву. Иногда начинал читать «Отче наш» и вдруг сбивался, останавливался на полуслове, улыбался странно, словно услышал что-то, чего никто больше не слышал.
Добрые хозяева переглядывались.
— Устал, — оправдывались они перед соседями. — Путь долгий. Тяжёлая служба.
Но даже самые простые люди чувствовали: дело не в усталости. Священник не должен так пить. Священник не должен так себя вести, когда за окном дети поют колядки и жгут чучело зимы.
Иногда он поднимал глаза на огонь в печи, и в зрачках его отражалось пламя — не адское, не светлое, а просто пустое. И тогда становилось понятно: он не празднует Масленицу. Он топит что-то внутри себя.
Яга спустилась однажды вечером вниз и остановилась в дверях. Он сидел у стола, с кружкой в руке, и что-то рассказывал крестьянам — о грехах, о выборе, о том, что иногда любовь важнее спасения мира. Говорил складно, но глаза его были мутными.
Она смотрела долго. Колобок тихо подкатывался к её ногам и шепнул:
— Он так себя до поста не дотянет.
Яга кивнула.
Праздник продолжался. На площади сжигали чучело, искры летели в тёмное небо. Люди смеялись, ели, прощались с зимой. А в маленькой комнате над праздником, среди книг и свитков, рождалось другое прощание — с иллюзиями, с силой, с другом, которого утащил ветер. И впереди был Великий пост. И впереди была четвёртая печать.
Продолжение: https://dzen.ru/a/aZ6Taz5ZXGEXH92N?share_to=link