Папа позвонил в воскресенье, в начале октября. Голос бодрый, почти праздничный.
Я удивилась. С марта он говорил тихо и коротко. Звонил редко. Когда я приезжала, он сидел за столом с кружкой чая и смотрел в окно. Почти не разговаривал. А тут — прямо оживлённый.
— Ириш, хочу познакомить тебя с Галей. Она придёт сегодня на ужин.
— Что ещё за Галя такая?
— Хороший человек. Познакомимся, поговорим. Ты не против?
Я не нашла слов. Сказала «приеду» и положила трубку.
Мамы не стало в апреле. Шёл октябрь. Всего шесть месяцев прошло.
Я ехала к отцу и думала: может, просто знакомая. Может, сослуживица с работы, с которой он не пересекался всё лето. Может, я накручиваю себя на пустом месте. Папе тяжело одному — это понятно. Пусть общается, пусть не сидит взаперти. Ему шестьдесят один год, он живой человек.
Но когда я вошла в прихожую, там стояли незнакомые тапочки. Розовые, с помпонами. На полке в ванной появилась чужая косметика — крем, духи, заколки. Диванные подушки переставлены. Не так, как ставила мама.
Галина встретила меня на кухне в мамином фартуке. Голубой, с ромашками.
— Иришка! Наконец-то! Твой папа столько о тебе рассказывал!
Я улыбнулась. Механически. Села за стол. Ела что-то. Не чувствовала вкуса. Галина говорила много — про работу в поликлинике, про соседей, про погоду. Папа кивал, улыбался. Подкладывал ей салат. Они переглядывались тепло. По-своему.
Я ехала домой и плакала в машине. Вцепилась в руль и плакала.
Уже через неделю эта Галина переехала к папе.
Не «приходила в гости» — именно переехала. Её вещи заняли мамин шкаф. Её халат висел на крючке в ванной. Её туфли — у двери, там, где мама всегда ставила свои. Её зубная щётка — в стаканчике рядом с папиной.
Папа сообщил об этом буднично. Между делом.
— Мы решили жить вместе. Нам так удобнее. Ты же понимаешь.
— Пап. Прошло всего полгода, как не стало мамы.
— И что? — он помолчал. — Мне что, одному куковать до конца жизни?
— Это же мама. Твоя жена. Тридцать пять лет вместе.
— Ира, не начинай. Ты взрослый человек. Я тоже человек. Галя хороший человек. Я прошу тебя принять это.
Я положила трубку. Не хлопнула. Просто положила.
Сидела на диване. Смотрела в стену. Думала: что-то пошло не так в моём понимании людей. Думала: может, я слишком много ждала. Может, это нормально — я просто не знаю.
Моя подруга Наташа сказала: «Ир, мужчины так устроены. Им нужна женщина рядом. Они не умеют в одиночестве. Не суди отца». Я промолчала. Не потому, что согласилась. Просто не знала, что ответить.
Папе нужен кто-то — я понимала. Но когда? Пока я ещё не научилась засыпать без слёз. Пока рука до сих пор тянется к телефону позвонить маме в воскресенье вечером. Пока я покупаю её любимый зелёный чай и ставлю в шкаф, хотя сама его не пью.
Я заставила себя приезжать. Раз в две недели. Старалась держаться ровно. Зашла, улыбнулась, поела, ушла. Каждый раз одно и то же.
Галина старалась — это надо признать. Готовила, улыбалась, расспрашивала меня о работе, о друзьях. Спрашивала, не нужна ли помощь. Была вежливой, внимательной. Придраться было не к чему.
Но что-то было не так.
Она сидела на мамином месте за столом. Не на стуле напротив — именно на том, угловом, где всегда сидела мама. Смотрела мамин телевизор. Предлагала мне чай из маминых чашек с розочками. Расставила свои горшки с цветами на мамином подоконнике, рядом с маминой геранью.
Я приезжала и улыбалась. Пила чай. Отвечала на вопросы про работу. Говорила «спасибо» за ужин. Галина была внимательной хозяйкой. Папа был доволен. Всё выглядело нормально.
Только я каждый раз уходила оттуда с ощущением, что побывала в чужом доме. Который раньше был моим.
Однажды я открыла кухонный шкаф и увидела: мамина посуда с синей каймой убрана в угол. Новые тарелки — белые, галинины — на первом плане.
— Пап, а почему мамины тарелки с синей каймой в углу?
— А, Галя убрала. Говорит, старые, уже краска облазит. Купили новые, красивые.
Я закрыла шкаф. Ничего не сказала.
Приехала домой. Сидела на кухне до двух ночи и думала: сколько ещё буду молчать. Сколько ещё улыбаться, пить чай из маминых чашек и делать вид, что всё хорошо.
В ноябре я приехала и обнаружила в своей бывшей комнате ремонт.
Мастер наклеивал обои. Бежевые, незнакомые. Пахло клеем. Мои старые вещи — книги, коробка с фотографиями, детский рисунок, который мама берегла на полке — всё было сложено в углу прихожей.
— Пап. Что это?
— Галины дети иногда приезжают. Решили освежить комнату. Обои старые были, пятна.
— Это моя комната.
— Ира, ты не живёшь здесь десять лет. — Он пожал плечами. — Ну что цепляться за прошлое.
За ужином Галина рассказывала про своего сына Вову и невестку Нину. Как они скоро приедут из другого города. Как хорошо бы отметить Новый год всем вместе, по-семейному.
— Всей семьёй, — сказала Галина и посмотрела на меня. — Ты же приедешь, Иришенька?
Всей семьёй.
Я ела суп и думала про эти два слова. Её дети, её невестка, мой отец, она сама. Я где-то сбоку, с краю. Гость в собственном доме.
Через день папа позвонил.
— Ир, Галя хочет немного перевесить фотографии на кухне. Переоформить, как она говорит. Ты не могла бы забрать те, что с мамой? Ей как-то неловко смотреть на них каждый день.
Я помолчала секунды три.
— Хорошо. Заеду в субботу.
Приехала. Галина ушла в магазин — специально, как мне показалось.
Я встала на табуретку. Сняла четыре фотографии. Мамина свадьба — чёрно-белая, она молодая и смеётся. Мама с маленькой мной на море, нам обеим хорошо.
Мама и папа в парке — ей лет сорок, она смеётся, обнимает его за плечо. Ещё одна — просто мама, сидит у окна и смотрит куда-то вдаль. Эту я особенно любила.
Завернула в газету. Положила в сумку со слезами на глазах.
Попрощалась с папой. Он проводил меня до двери. Мы не обнялись.
Дошла до машины. Сидела минут пять. Смотрела в лобовое стекло на серую улицу.
Не плакала. Просто сидела.
Новый год я встречала у себя. Одна. Включила телевизор. В полночь позвонила подруге — поздравили друг друга, посмеялись.
Папа не позвонил в полночь. Написал утром второго января: «С Новым годом, Ириш». Три слова. Галина добавила смайлик.
Я ответила: «И вас. Будьте здоровы». Обращение во множественном числе — сама не заметила, как написала.
В феврале папа позвонил и попросил приехать. Сказал: надо поговорить. Голос деловой.
Я приехала в субботу. За столом кроме папы и Галины сидела незнакомая женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой. Оказалась Тамара — Галина сестра. Работает риелтором.
— Иришка, мы с Галей кое-что обдумали, — начал папа. Голос осторожный, как перед важным разговором. — Квартира большая, три комнаты. Нам вдвоём вполне хватит двушки. А тебе мы готовы выделить твою долю как дочери. Можно продать всё. Ты получишь хорошие деньги.
Я посмотрела на него. Потом на Галину. Потом на Тамару, которую видела первый раз в жизни.
— Подождите. Вы хотите продать квартиру, где мы прожили с мамой.
— Ира, это просто жильё.
— Для тебя — просто. Для меня — нет.
— Галина неплохо разбирается в недвижимости, — встряла Тамара. — Сейчас очень хороший момент для продажи, цены выросли. Можно очень выгодно выйти. Я веду несколько похожих объектов и...
— Простите, — перебила я её. Ровно, спокойно. — Вы кто такая, чтобы обсуждать нашу семейную квартиру?
Тамара замолчала на полуслове. Галина кашлянула.
Папа смотрел в стол.
— Ира, ты ведёшь себя грубо, — сказал он.
— Нет. Я задаю вопрос. Почему посторонний человек сидит за нашим столом и рассуждает о нашем имуществе? Почти год, папа. Прошло почти одиннадцать месяцев с тех пор, как не стало мамы. А ты уже хочешь продать квартиру.
Тишина.
Галина потянулась к чайнику. Тамара вдруг начала рассматривать свои руки. Папа молчал.
Я встала, взяла куртку и вышла. Не хлопнула дверью. Просто вышла и закрыла тихо.
На следующий день папа позвонил. Голос примирительный, мягкий.
— Ириш, ты неправильно поняла. Мы хотели как лучше. Хотели тебя порадовать, а не обидеть.
— Пап, подожди. Я хочу сказать тебе честно кое-что. Ты выслушаешь?
— Слушаю.
— Тебе хватило шести месяцев, чтобы привести в дом другую женщину. Ты убрал с кухни мамины фотографии. Её вещи заняла другая. Переклеили обои в моей комнате для чужих детей. Теперь вы с посторонним риелтором обсуждаете продажу квартиры, где прошла вся наша семейная жизнь. Ты понимаешь, что я вижу со стороны?
— Ты драматизируешь.
— Нет. Я называю то, что происходит. Ты торопишься убрать всё, что напоминает о маме. Мне больно на это смотреть.
— Ира, мне тоже было больно! — голос стал жёстче. — Ты не знаешь, как мне было. Я ухаживал за ней пять лет. Пять лет. Каждый день. Я имею право на нормальную жизнь.
— Имеешь. Никто не спорит. Но есть разница между «жить дальше» и «стереть из памяти».
— Галя не мешает мне помнить маму.
— Она носит мамин фартук, пап.
Пауза. Длинная.
— Это просто вещь, Ира.
— Для тебя — вещь. Для меня — нет.
Разговор закончился ничем. Он сказал, что я «зациклилась на горе» и что это нездорово. Я сказала, что мне нужно время. Он сказал: «Как хочешь».
На следующий день позвонила Галина. Я не взяла трубку. Она написала длинное сообщение — про то, что понимает мою боль, что не претендует на место мамы, что хочет только хорошего для папы. Я прочитала. Не ответила.
Потом написала тётя Вера, папина сестра из Питера: «Иришенька, отец немолодой. Ему нужен человек рядом. Ты умная девочка, ты должна понять. Нельзя же вот так».
Я ответила тёте Вере коротко: дело не в том, есть ли рядом человек. Дело в том — как скоро и каким образом. Тётя Вера написала, что я «зациклилась на горе» и надо двигаться вперёд. Написала ещё, что мама бы не хотела, чтобы папа страдал.
Я поблагодарила и попрощалась.
Потом пришло длинное сообщение от папы. Целый лист. Про то, что он страдал рядом с мамой в последние годы болезни. Про то, что уставал каждый день и не показывал этого.
Про то, что он тоже человек и тоже имеет право на счастье. Про то, что я «эгоистично требую жертв от пожилого человека». Про то, что Галя сделала его снова живым, и разве это плохо.
Я прочитала. Перечитала.
Ответила одной фразой: «Пап, я тебя люблю. Но приезжать пока не смогу».
Он не отвечал три дня. Потом написал одно слово: «Понял».
В марте я поняла, что не приеду на годовщину маминого ухода.
Не потому, что не хочу. А потому, что там будет Галина. Потому, что мамины фотографии сняты со стены в кухне. Потому, что в маминых чашках теперь пьёт чай чужой человек. Потому, что моя детская комната оклеена бежевыми обоями для Вовы и Нины.
Потому, что я не смогу стоять в том доме и делать вид, что всё нормально.
Я поехала одна. Постояла. Поговорила вслух — просто так, в воздух. Положила белые хризантемы, мамины любимые.
Было тихо. Будний день, почти никого. Только птицы и далёкий шум города. Я простояла там долго. Домой ехала тихо. Без слёз. Просто тихо.
Папа в тот день не позвонил.
Вечером пришло фото: папа и Галина на весенней прогулке. Оба улыбаются, оба в лёгких куртках. Подпись: «Хороший весенний день».
Я удалила сообщение.
Позвонила папе.
— Пап, хочу поговорить последний раз. Нормально, без скандала.
— Слушаю тебя.
— Я не требую, чтобы ты был один. Не требую, чтобы страдал. Но я не могу приезжать туда, где стёрта мама. Где её вещи убраны, её место занято, её фотографии сняты. Это моё решение. Прошу его уважать.
— Ты отказываешься от меня?
— Нет. Я отказываюсь от ситуации, которую не могу принять.
— У меня нет других детей, Ира.
Я выдохнула.
— Пап. Я позвоню тебе на день рождения. Позвоню на праздники. Если нужна будет помощь — скажи, приеду. Но бывать у тебя и Галины, делать вид, что всё хорошо — пока не смогу.
Он помолчал долго. Потом сказал:
— Ты всегда была упрямой.
— Наверное.
— Мама была бы недовольна.
Я тоже помолчала.
— Мама бы поняла.
Мы попрощались. Он не перезвонил.
Мы общаемся раз в месяц. По телефону, коротко.
Папа спрашивает про работу, здоровье. Я отвечаю. Он рассказывает про огород, про балкон, про Вовины дела. Я слушаю. Мы не ссоримся. Просто говорим ни о чём.
Про маму — никогда.
Галина однажды попросила папу передать мне привет. Он передал. Я промолчала.
Квартиру они так и не продали. Пока.
Мамин фартук висит у меня на кухне. Голубой, с ромашками. Я его не надеваю. Просто смотрю иногда, когда готовлю.
Иногда думаю: ну и пусть. Его право. Взрослый мужчина, сам решает. Я не против Галины. Правда. Она, может, нормальный человек.
Но шесть месяцев.
Мама болела пять лет. Он за ней ухаживал. Я помню, как он плакал в коридоре, думая, что я не слышу. Я всё слышала. И я думала: вот это любовь. Вот это — на всю жизнь.
Хватило шести месяцев. Папа звонит иногда и говорит, что скучает. По мне. По маме. Я верю. Но фотографии он всё равно снял.
Сегодня эти рассказы 👇 читают на моем втором канале