Сторожка Егора Кузьмича стояла на отшибе, у самого леса. От ближайшей деревни километров восемь, дорога разбитая, зимой и вовсе непроезжая. Но Егору Кузьмичу и не надо было в деревню. Он лесником работал сорок лет, привык к тишине, к снегу, к тому, что единственные собеседники — это деревья да звери. Жена у него померла давно, дети в город уехали, навещали раз в год, по большим праздникам. А так — жил один.
Зима в тот год выдалась лютая. Морозы под сорок стояли неделями, снегу намело по самые окна. Егор Кузьмич прочищал тропинку к колодцу, топил печь, варил похлёбку и поглядывал в окно на лес. Лес стоял белый, молчаливый, и только иногда где-то далеко треснет дерево от мороза — словно выстрелит.
Лиса пришла в январе.
Он увидел её утром, когда вышел проверить дрова. Она сидела на сугробе у самого крыльца, метрах в пяти, и смотрела на него. Рыжая, пушистая, мордочка острая, уши торчком, глаза чёрные, блестящие. Худая — рёбра сквозь шерсть видать.
Егор Кузьмич замер. Лиса не убегала. Сидела и смотрела спокойно, без страха, будто знала, что не прогонят.
— Ты чего, рыжая? — спросил он негромко. — Замёрзла? Голодная?
Лиса моргнула, повела ухом и не шелохнулась.
Егор Кузьмич постоял, подумал, потом пошёл в сторожку. Достал из чулана кусок сала, замороженный, ещё с осени припасённый. Отрезал тонкий ломтик, вышел на крыльцо, положил на снег.
— На, — сказал. — Ешь.
Лиса посмотрела на сало, на него, потом медленно, осторожно, шаг за шагом, подобралась, схватила кусок и — была такова. Только рыжий хвост мелькнул меж стволов.
Егор Кузьмич усмехнулся:
— Ну и ладно. Не помирать же ей с голоду.
Он не ждал, что лиса вернётся. Думал, так, случайная встреча, мало ли их по лесу бродит. Но лиса вернулась на следующий день. Опять сидела на сугробе у крыльца и ждала. И смотрела всё так же спокойно, без страха, будто говорила: «Я знаю, ты добрый. Ты покормишь».
Егор Кузьмич покормил. Опять вынес сало, положил на снег, отошёл к дверям. Лиса подобралась, схватила и унесла в лес.
Так и повелось. Каждое утро, выходя во двор, Егор Кузьмич видел рыжий комочек на сугробе. Лиса ждала. Не просила, не скулила, просто сидела и смотрела. Он выносил еду — сало, рыбу, остатки похлёбки, хлеб. Она забирала и уходила. Ни разу не дала себя погладить, ни разу не подошла ближе, чем на те самые пять метров.
— Гордая, — говорил Егор Кузьмич сам себе. — Дикая. А понимает, что я не трону.
Прошёл месяц. Лиса уже не убегала сразу. Иногда, взяв еду, она отходила недалеко, к ближайшей сосне, садилась и принималась есть прямо там, на виду. Егор Кузьмич стоял на крыльце, смотрел и радовался. Вроде и не разговоры, а какая-то жизнь рядом появилась. Было с кем помолчать.
Однажды утром он вышел — лисы нет. Он постоял, подождал — не приходит. Снег идёт, метёт, никого. Егор Кузьмич забеспокоился. Мало ли что в лесу — волки, охотники, капканы браконьерские. Он даже покричал: «Рыжая! Ты где?» Тишина.
Весь день он ходил сам не свой. Вечером выглянул — пусто. Ночь не спал, всё думал: что с ней? Утром чуть свет на крыльцо — сидит!
Егор Кузьмич аж засмеялся от радости:
— Ах ты, бестия! Где ж ты была? Я уж думал, пропала.
Лиса сидела, смотрела на него и — показалось ему или нет? — в глазах её было что-то вроде виноватости. Она не убежала сразу, как обычно. Посидела, потом встала, подошла чуть ближе, оставила на снегу что-то маленькое, тёмное и ушла.
Егор Кузьмич подошёл, наклонился. На снегу лежала мёртвая мышь. Мышь-полёвка, аккуратная, даже не примятая.
— Это мне? — опешил старик. — Ты меня кормить пришла?
Лиса уже скрылась в лесу, но ему показалось, что хвост её мелькнул как-то довольно.
С того дня и началась их странная дружба. Егор Кузьмич каждое утро выносил еду. А лиса теперь тоже не оставалась в долгу. То мышь принесёт, то птичку, то однажды зайца — прямо к крыльцу бросила. Не съела, а именно оставила. Подарок.
— Ты что, рыжая? — удивлялся Егор Кузьмич. — Я ж не охотник, мне зайца твоего девать некуда. Сама ешь.
Но лиса, видно, считала по-своему. Она не могла просто брать. Она тоже хотела давать.
Весна пришла неожиданно. В марте грянула капель, снег осел, почернел, потекли ручьи. Егор Кузьмич радовался теплу, но с тревогой поглядывал на лес. Лиса стала приходить реже. То через день, то через два. Еда на крыльце оставалась нетронутой.
— Дела у неё, — вздыхал он. — Весна, любовь, заботы. Не до меня, старого.
В апреле лиса пропала совсем. Егор Кузьмич ещё с неделю выходил по утрам, смотрел на пустой сугроб, который таял на глазах, и вздыхал. Потом перестал. Мало ли у лисы дел в лесу? Лисья жизнь своя, человечья — своя. Пересеклись — и разошлись.
В мае он пошёл в лес — проверить, как там после зимы, нет ли бурелома, не завелись ли браконьеры. Шёл по знакомой тропинке, смотрел по сторонам и вдруг остановился.
На небольшой полянке, у старого пня, что-то шевелилось. Егор Кузьмич пригляделся и чуть не вскрикнул от радости. Лиса! Его лиса! А рядом с ней — четыре маленьких рыжих комочка, лисёнка. Они возились, кувыркались, кусали друг друга за хвосты, а мать лежала рядом и смотрела на них с тем самым спокойным, мудрым выражением, которое он так хорошо запомнил за зиму.
Она увидела его. Подняла голову, посмотрела. Егор Кузьмич замер, боясь спугнуть. Лиса смотрела долго, потом коротко мотнула головой — то ли приветствуя, то ли показывая: видишь, я не одна, у меня теперь семья.
И не убежала. Лежала и смотрела, пока он стоял. А лисята, заметив человека, сначала замерли, а потом с писком бросились под мать, зарылись в её рыжий бок, только глаза блестят из-под пушистой шерсти.
— Ну здравствуй, — сказал Егор Кузьмич тихо. — Мамой стала. Поздравляю.
Он постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл дальше по тропе. Проверять лес.
Осенью лиса снова появилась у сторожки. Пришла одна, без лисят, села на привычное место у крыльца, где теперь вместо сугроба была пожухлая трава. Егор Кузьмич вышел, увидел её и заулыбался:
— Явилась! А я уж думал, забыла меня, старого.
Он вынес кусок мяса, положил на крыльцо. Лиса подошла, взяла, но не ушла. Села рядом, метрах в трёх, и принялась есть. Ела спокойно, не торопясь, поглядывая на него чёрными блестящими глазами.
— Выросла твоя детвора? — спросил он. — Сами уже охотятся?
Лиса жевала, не отвечала. Да и что ей отвечать? Главное, что она здесь. Главное, что пришла.
Так и повелось у них: зимой лиса приходила почти каждый день, весной пропадала, осенью появлялась. И каждый раз, уходя, она оставляла что-то на крыльце. То птичку, то мышь, то однажды — красивый пучок брусники, будто специально набрала в лесу и принесла. Егор Кузьмич удивлялся, но брал.
— Ты бы ещё грибов принесла, — шутил он. — Я б суп сварил.
Лиса не приносила грибов. Но однажды он нашёл на крыльце букетик первых подснежников. Откуда она их взяла? Как нашла? Он так и не понял. Но цветы поставил в кружку с водой и долго на них смотрел.
Прошло пять лет. Лиса старела, он это видел. Шерсть её уже не блестела так ярко, мордочка поседела, движения стали медленнее. Но она всё так же приходила каждую зиму. Садилась на крыльцо и ждала.
А потом она не пришла.
Егор Кузьмич ждал день, два, неделю. Выходил каждое утро, смотрел на пустое крыльцо, на заснеженный двор. Лисы не было. Он даже ходил в лес, на ту полянку, где когда-то видел её с лисятами. Полянка была пуста, только старый пень торчал из-под снега.
— Умерла, наверное, — сказал он сам себе. — Старая уже была. Всё, отбегала.
Он тяжело вздохнул, постоял, помолчал и пошёл обратно в сторожку. Жизнь продолжалась. Дрова надо было колоть, печь топить, обход делать. Не до сантиментов.
Весной, когда снег сошёл, он нашёл её.
Она лежала под той самой сосной, где когда-то впервые села смотреть на него. Свернулась калачиком, мордочку в хвост спрятала, будто спала. Шерсть на ней была уже не рыжая, а серая, выцветшая, но такая же пушистая.
Егор Кузьмич постоял над ней, потом сходил в сторожку, взял лопату и закопал лису тут же, под сосной. Могилку вырыл глубокую, чтобы зверьё не раскопало. Заровнял, притоптал, положил сверху плоский камень.
— Спасибо тебе, рыжая, — сказал он. — За компанию. За мышей твоих. За цветы. Скучно мне без тебя будет.
Он ещё постоял, потом развернулся и пошёл. А через несколько шагов остановился, обернулся и добавил:
— Ты не думай, я не один. Лес со мной. И ты теперь здесь. Значит, тоже со мной.
Он ушёл. А на могилке под сосной через неделю выросли цветы. Самые первые, подснежники, те самые, которые она когда-то принесла ему на крыльцо. Егор Кузьмич, увидев их, только головой покачал:
— И здесь ты меня удивить умудрилась.
Он не замечал, что цветы эти всегда росли под той сосной. Просто раньше не замечал. А теперь замечал каждый год. И каждый раз, проходя мимо, останавливался, смотрел и вспоминал рыжую гостью.
Она научила его тому, что дружба не всегда требует слов. Что доверие можно заслужить не громкими обещаниями, а простым постоянством. Что дары, даже самые маленькие — мышь, подснежник, простое присутствие на крыльце, — могут быть дороже любых богатств.
В сторожке у него так и стоит на окошке тот плоский камень, что он положил на могилу. Тётя Паша, когда приезжала из деревни, спрашивала: «Что за камень?» Он отвечал: «Память». И больше ничего не объяснял.
А по ночам ему иногда кажется, что за окном кто-то есть. Он выглядывает — никого. Только луна над лесом висит, только снег искрится, только тени от деревьев качаются. И где-то далеко, в темноте, мелькает огонёк — то ли звёздочка упала, то ли лисья душа пробежала по своим небесным делам.
— Спи спокойно, рыжая, — шепчет Егор Кузьмич. — Я тут. Я помню.
И ложится спать. А на душе у него тепло и спокойно. Потому что знает он: настоящая дружба не кончается. Даже когда тот, с кем дружил, уходит навсегда.
Добро пожаловать в нашу подборку рассказов о животных.