Вчера в нашем дворе в Митино случилось происшествие, которое нарушило моё размеренное предпенсионное существование. Сидел я вечером на балконе, попивал чаёк, размышлял о бренности бытия и о том, что скоро на пенсию, а заняться особо нечем — дочки в Питере и Краснодаре, звонят по видеосвязи раз в неделю, бывшая жена давно уже счастлива с новым мужем в Турции. И тут — мяу.
Да не просто мяу, а такой душераздирающий концерт, будто репетицию оркестра кошачьих открыли. Я сначала подумал: может, сигнализация у соседа сломалась? У него «Киа Рио» под окнами, она иногда по ночам паникует. Но нет — звук сверху шёл, с дерева.
Выглянул — ничего не видно. Тополь старый, разросшийся, листва густая — хоть разведчика прячь. Потом дождь зарядил, мяуканье стихло. Ну, думаю, само рассосалось. У нас само рассасывается многое: и проблемы с ЖКХ, и припаркованные на газонах машины, и коты на деревьях.
Утром выхожу на балкон уже не с чайком, а с чем покрепче — кофе растворимый, «Якобс», по акции взял. Смотрю — внизу народ собрался. Прохожие останавливаются, головы задирают, пальцами тычут. Я прислушался — мяукает кто-то. Сипло так, устало, как будто всю ночь в караоке выступал.
Оделся, спустился. Стоят – мужик с телефоном, дед Петрович с пятого этажа с авоськой, пацаны на самокатах. Мужик этот, дядька лет сорока в рубашке с коротким рукавом, как раз в спасателей звонил. Послушал, покивал и говорит: «Не едут. Сами, говорят, как-нибудь решайте, у нас тут ЧС».
Я посмотрел на тополь. Ветки от самой земли, лезть — не перелезть. Кот сидел на уровне третьего этажа, на довольно тонкой ветке, и даже не пытался ретироваться. Просто лежал, свесив голову, как после тяжёлой ночи. Видимо, порода у него такая — альпинист-теоретик: наверх залезть могу, а как спускаться — не моя специальность.
Пацаны вокруг бегают, снимают всё на телефоны, но лезть даже не пытаются. Ну, думаю, молодёжь пошла — контент важнее подвига. Раньше бы залезли, штаны порвали, мамка бы ругала, но кота спасли. А теперь — сплошные блогеры.
Тут дед Петрович, он у нас ветеран дворовых посиделок, подходит и говорит:
— Сергеич, а ты чего стоишь? Ты ж мужик ещё хоть куда, поджарый, лёгкий. Лезь давай, а я внизу посторожу.
Я аж поперхнулся. С одной стороны, Петрович прав – мне до пенсии три года, можно сказать, расцвет сил. С другой стороны, разведённый, одинокий, делать действительно нечего. Дочки далеко, дома только телевизор да пустой холодильник.
— Ладно, — говорю, — пойду переоденусь.
Надел старый камуфляж, в котором на рыбалку хожу, кеды растоптанные, удобные, сумку через плечо. Пацанам велел картона под дерево положить, если падать мне или коту, то хоть не на голый асфальт.
Хорошо хоть вес у меня нормальный, для моего возраста даже спортивный: шестьдесят восемь килограммов, поджарый, как вобла вяленая. После развода как-то само ушло — то ли нервное, то ли готовить лень.
Полез. И знаете — легко полезлось! Физкультурное прошлое всё таки сказывается, в футбол играл за наш завод лет до пятидесяти, пока не сократили. Когда в охранниках сидел, форму подрастерял немного, но дача не дала жиром заплыть. Ветки хоть и мокрые, но шершавые, руки не скользят. Лезу и думаю: вот посмотрят на меня депутаты и ещё пенсионный возраст подвинут.
До кота не хватало чуть-чуть. Он на меня смотрит — а глаза у него разноцветные, представляете? Один зелёный, другой голубой, как у хаски. И такие несчастные, что хоть сейчас в приют для бездомных сердец оформляй. Сам чёрный, а на грудке белое пятно — будто бабочку повязал. Худющий, мокрый, дрожит. Я руку протянул, он понюхал пальцы — и вдруг сам ко мне потянулся. И замурчал. Прямо на дереве, представляете?
Я его аккуратно взял, он вцепился в меня коготками, но не больно, а будто обнял. Запихнул в сумку, молнию не застегнул, чтоб дышал, и стал спускаться.
Спустился под аплодисменты. Честно скажу — давно мне не аплодировали. С тех пор, как на заводе на доску почета вешали. А тут — народ хлопает, дети кричат «ура», Петрович крестится и куртку отряхивает.
Кот из сумки вылезать не хочет. Я его вытряхнул на лавочку — сидит, смотрит на всех подозрительно, глазами разноцветными сверкает. Тут же соседка из 8-й квартиры, тётя Света, молока принесла. Он попил, огляделся — и обратно ко мне на колени запрыгнул. Сидит, мурчит, как холодильник старый.
Я думаю: ну и что с тобой делать? В приют везти — рука не поднимается. Дочкам звонить, советоваться? Они сразу начнут: «Папа, заведи себе кого-нибудь, а то совсем один». И тут я понял — вот он, момент истины.
— Пойдём, — говорю, — Барсик. Будешь у меня жить.
Назвал так спонтанно — просто первое, что в голову пришло, классика. Он посмотрел на меня своим разноглазием, моргнул и пошёл за мной к подъезду.
Барсик оказался парнем серьёзным, чёрным, как ночь, и только белая манишка на груди — будто смокинг надел по вечерам. Первую ночь он проспал у меня в ногах, а под утро перебрался на подушку и ткнулся мокрым носом в щёку — проверял, дышу ли я.
Дочери звонят теперь чаще. Спрашивают не «как здоровье?», а «как Барсик?». Бывшая жена вон фотку прислала: «Поздравляю, ты наконец-то завёл семью».
А я сижу вечером на балконе, Барсик у меня на коленях мурчит, и думаю: может, оно и к лучшему, что спасатели не приехали?
Потому что иногда в жизни самое важное случается именно тогда, когда некому помочь, кроме тебя самого. И если бы не этот чёрный разбойник с разными глазами, так и сидел бы я один у телевизора. А теперь вон — есть кому нос в ухо по утрам тыкать.