— Твоя мать звонила, — Екатерина вошла в комнату и встала в дверях, скрестив руки на груди. — Сказала, что мы неправильно живём.
Дмитрий оторвался от телефона, посмотрел на жену с привычной усталостью, которая в последнее время не сходила с его лица.
— Что опять не так?
— Всё не так, Дима. Полотенца не того оттенка белого, в прихожей пахнет кошкой, хотя у нас нет кошки, и я неправильно разговариваю с тобой по телефону, когда она рядом. Слишком сухо, видите ли.
— Кать, ну ты же знаешь, она просто переживает.
— Переживает? — Екатерина усмехнулась, прошла к окну, отдёрнула занавеску. Февральский свет вполз в комнату серый, больничный. — Она каждый день переживает. У неё график переживаний, как у меня на работе план по отчётности. В понедельник — переживает за нашу ипотеку. Во вторник — за твоё здоровье. В среду — за мою стряпню. А в четверг у неё вообще день открытых дверей в нашей личной жизни.
— Ну не начинай, а? — Дмитрий отложил телефон, потёр лицо ладонями. — Я устал, целый день на ногах, хотел просто поужинать спокойно.
— Так поужинай. На плите всё есть. Только когда будешь есть, имей в виду — мясо прилипло, потому что я дура, пергамент забыла. Это мама так сказала? Или ты сам додумал?
Он молчал.
— Я спрашиваю, — голос Екатерины дрогнул, — ты сам это видишь? Или тебе мама каждый раз объясняет, что у тебя за жена?
— Кать, хватит.
— Не хватит, Дим. У нас с тобой брак или филиал твоей мамы на дому? Я уже не понимаю. Она звонит в восемь утра — ты берёшь трубку. В девять вечера — ты берёшь трубку. В час ночи, когда ей показалось, что у неё давление, — ты собираешься и идёшь к ней через дорогу. А я лежу и слушаю, как ты там топаешь по лестнице.
— Это моя мать, — он поднялся с дивана, голос стал твёрже. — Она одна. Отец умер, ты знаешь. Ей тяжело.
— А мне легко? — Екатерина шагнула к нему. — Мне легко, да? Я здесь, в этой квартире, уже пять лет. Пять лет, Дим. Я стираю, готовлю, убираю, ипотеку плачу, работаю, а чувствую себя так, будто я тут временно. Как командированная. Как будто в любой момент приедет комиссия и скажет: всё, Катя, собирай вещи, мы тут решили, что ты не подходишь.
— Никто так не говорит.
— Твоя мать говорит. Каждый день. Словами, взглядами, намёками. Она приходит и проверяет, чисто ли у меня в духовке. Ты представляешь? В духовке! Она открывает духовку и проводит пальцем. Я думала, такое только в анекдотах про свекровей бывает.
Дмитрий сел обратно. Телефон снова взял, повертел в руках, положил на подлокотник.
— А чего ты хочешь? Чтобы я с ней перестал общаться?
— Я хочу, чтобы ты был со мной. Чтобы ты разговаривал со мной, а не передавал мне её слова, как будто я подчинённая, а она — начальник. Я хочу, чтобы ты меня защищал, когда она меня обижает.
— Она тебя не обижает.
— Серьёзно? — Екатерина рассмеялась, смех вышел сухой, колючий. — А когда она на Новый год сказала при всех, что у тебя бывшая девушка лучше готовила, — это что, комплимент? А когда она мою маму назвала «простой женщиной из провинции»? А когда она каждый раз спрашивает, не собираемся ли мы завести детей, и тут же добавляет: «Хотя, наверное, рано, вы ещё не встали на ноги»?
— Она не так имела в виду.
— А как? Как она имела в виду, Дим? Объясни мне, я же тупая, ничего не понимаю в намёках.
Он молчал.
— Ты знаешь, что она вчера сказала? — Екатерина подошла ближе. — Она сказала: «Катя, вы с Димой квартиру оформили правильно? Я имею в виду, на кого записано? Вы же понимаете, в наше время надо думать». Ты понимаешь, что это значит? Она меня спрашивает, на кого оформлена наша квартира. Наша, Дим. Которую мы вместе покупали, в которой я каждый угол своими руками обклеила, обставила, обжила.
— И на кого оформлена? — тихо спросил Дмитрий.
Екатерина замерла.
— Ты серьёзно?
— Что?
— Ты сейчас серьёзно это спросил?
— Я просто спросил.
— Ты просто спросил, на кого оформлена наша квартира? Которую мы пять лет платим? Которую ты без меня бы никогда не потянул, потому что у тебя зарплата серая и ты даже справку 2-НДФЛ не можешь взять нормальную? Ты это спрашиваешь?
— Кать, успокойся.
— Не успокоюсь. Потому что я вдруг поняла. Я всё поняла. Ты меня проверяешь. Мама сказала проверить, да? Она тебя попросила узнать, на кого оформлено, а ты, как хороший мальчик, выполняешь.
— Никто меня не просил.
— Врёшь.
Дмитрий встал, пошёл на кухню. Екатерина за ним. Он открыл холодильник, достал кастрюлю, поставил на плиту. Включил газ. Стоял спиной, ссутулившись.
— Дим, — сказала она тише. — Я тебя спрашиваю. Ты с ней говорил об этом?
Молчание.
— Говорил?
— Она просто спросила. Для спокойствия. У неё сердце больное, ты знаешь. Она переживает.
— Пусть переживает за своё здоровье. А наша квартира — это наше. Моё и твоё. Только наше.
Он обернулся. Посмотрел устало, как смотрят на ребёнка, который никак не поймёт простую вещь.
— Катя, она моя мать. Она не враг.
— А кто она? Друг? Союзник? Потому что я, знаешь, уже перестала понимать. Иногда мне кажется, что мы не муж и жена. Мы — ты и мама, а я так, приложение. Функция. Чтобы борщ варить и ипотеку платить.
— Не говори так.
— А как говорить? — она села за кухонный стол, обхватила голову руками. — Я уже не знаю, Дим. Я правда не знаю. Я устала.
Он подошёл, положил руку ей на плечо. Тяжело, неловко.
— Всё наладится.
— Когда?
— Ну... Со временем.
— Со временем, — повторила она. — Я это слышу пять лет. «Со временем», «всё наладится», «она привыкнет». А она не привыкает. Она только сильнее лезет. Ты замечаешь? Раньше она раз в неделю приходила, теперь — через день. Раньше советовала, теперь — требует. Раньше я была «Катенька», теперь — «Екатерина, вы не могли бы».
— Тебе кажется.
— Мне не кажется. У меня память есть. И уши есть. Я слышу, как она с тобой по телефону разговаривает. «Димочка, ты поел? А что она тебе приготовила? А почему котлеты, ты же не любишь котлеты?» А ты любишь котлеты. Ты всегда их любил. Но она решила, что не любишь, и ты молчишь.
— Это мелочи.
— Всё — мелочи. Жизнь состоит из мелочей. Из этих вот «почему котлеты» и «забыла пергамент». И когда этих мелочей становится слишком много, они превращаются в большую такую... стену. Я за этой стеной уже тебя почти не вижу.
Дмитрий убрал руку, пошёл к плите, помешал что-то в кастрюле. За окном стемнело, февральский день короткий, как собачий хвост. В мойке накапала полная чашка, из крана капало — уже месяц, руки не доходили починить.
— Дим, — Екатерина подняла голову. — Ты меня слышишь?
— Слышу.
— И что?
— А что я должен сделать? Сказать ей, чтобы не приходила? Не звонила? Она же одна.
— Не одна. У неё ты есть. У неё подруги есть, сестра вон в соседнем городе. У неё жизнь своя была и есть. Она не инвалид, не беспомощная. Она просто привыкла, что ты всегда рядом. Что я всегда рядом. Что мы — это её продолжение.
— Она мать.
— А я жена. Или это уже не считается?
Дмитрий выключил газ, повернулся. Лицо у него было серое, веки красные — то ли не выспался, то ли правда устал.
— Считается. Всё считается. Просто... ты не понимаешь.
— Чего я не понимаю?
— Как это — когда мать одна. Когда отец умер, и ты остаёшься единственным. Она на меня всю жизнь положила. Все силы. А теперь я ушёл, у меня своя семья, а она там, через дорогу, сидит и смотрит в окно.
— Пусть в окно смотрит. Или в телевизор. Или в телик, как дед твой любил. Это не значит, что она должна жить нашей жизнью.
— Она не живёт нашей жизнью.
— Живёт, Дим. Ещё как живёт. Она знает, что у нас в холодильнике. Она знает, когда мы ссоримся. Она знает, сколько мы за коммуналку платим, потому что ты ей каждый месяц квитанции носишь показать. Зачем? Зачем ей это знать?
— Она помогает советом.
— Она контролирует. Это не совет, это контроль. Разница есть.
Дмитрий сел напротив, положил руки на стол, сцепил пальцы. Молчал долго, смотрел в одну точку на скатерти — там, где Катя когда-то пролила красное вино, и пятно так и осталось, не отстиралось.
— А чего ты хочешь? — спросил наконец. — Чтобы я с ней поговорил жёстко? Сказал, чтобы отстала?
— Я хочу, чтобы ты меня выбрал.
— Я тебя выбрал. Когда женился.
— Мало выбрать один раз, Дим. Выбирать надо каждый день. Каждый раз, когда она звонит, и ты берёшь трубку. Каждый раз, когда она что-то говорит про меня, а ты молчишь. Каждый раз, когда она приходит без спроса, а ты открываешь дверь и говоришь: «Заходи, мам, чай будешь?» Надо выбирать, на чьей ты стороне.
— Это не спорт, Катя. И не война.
— А что это? Мирные переговоры? Потому что я, знаешь, уже как на войне себя чувствую. В окопе. Жду, когда следующая атака.
Он вздохнул тяжело, как паровоз перед отправлением.
— Давай спать. Утро вечера мудренее.
— Утром ничего не изменится. Утром она позвонит и спросит, почему мы вчера не ответили на её сообщение в вотсапе. А ты скажешь, что я спала. Или что мы ссорились. Или что-то ещё. И она сделает выводы. И эти выводы будут против меня.
— Ты накручиваешь.
— Я не накручиваю. Я знаю. Я уже выучила этот сценарий наизусть. Могу озвучить любую серию.
Дмитрий встал, пошёл в комнату. Екатерина осталась на кухне. Сидела, смотрела на капающий кран, на тёмное окно, на своё отражение в стекле — усталое, с тёмными кругами под глазами, с зажатым ртом.
Ей тридцать четыре. Она бухгалтер, хороший, толковый, с двумя высшими. Она ведёт учёт в небольшой фирме, начальник её ценит, коллеги уважают. А дома она — кто? Приложение к мужу. Объект контроля свекрови. Человек, который вечно что-то не так делает.
Телефон пиликнул. Сообщение от Ольги Петровны: «Катенька, ты завтра будешь дома? Я зайду, мне нужно с тобой поговорить. По делу».
Она посмотрела на экран и вдруг поняла — завтра суббота. Её единственный выходной. И этот выходной опять будет занят свекровью.
— Ну уж нет, — сказала она вслух. — Завтра меня нет.
Написала: «Завтра меня не будет, уезжаю по делам». Отправила.
Через минуту пришёл ответ: «А какие дела? Может, перенесёшь? Это важно».
Екатерина усмехнулась. Важно. Конечно, важно. Важнее, чем её планы, её отдых, её жизнь.
«Не могу перенести. В понедельник созвонимся».
Три точки в диалоге. Ольга Петровна печатает, стирает, печатает снова. Потом: «Хорошо. Я позвоню в понедельник. Будь на связи».
Будь на связи. Как будто она — диспетчерская служба.
Екатерина убрала телефон, прошла в комнату. Дмитрий уже лежал, укрывшись с головой, как в детстве, наверное, прятался от страшных снов. Или от неё.
Она легла на свою половину кровати, отвернулась к стене. Долго смотрела на обои в цветочек, которые сама выбирала, сама клеила, пока Димон был на работе. Он тогда сказал: «Мам, посмотри, Катя обои купила». И мама посмотрела. И сказала: «Цветочек? Ну, на любителя. Я бы взяла что-то поспокойнее».
Спокойнее. Всё должно быть спокойнее. Тише. Удобнее. Для неё. Для Ольги Петровны.
— Не могу больше, — прошептала Екатерина в подушку. — Не могу.
Утром она встала рано. Дмитрий ещё спал, храпел тихонько, уткнувшись лицом в подушку. Она оделась быстро, на цыпочках вышла из квартиры, спустилась в лифте, вышла на улицу.
Февральское утро было серым, сырым, но воздух — свежий, не квартирный, не пропитанный чужим присутствием. Она дошла до метро, села в вагон, поехала. Куда — сама не знала. Просто ехала, смотрела в окно на мелькающие станции, на людей с сонными лицами, на рекламу стоматологий и кредитов.
На «Белорусской» вышла. Пошла по переходу, долго бродила по подземным коридорам, где пахло пирожками и резиной от эскалаторов. Потом поднялась наверх, села на лавочку у вокзала, смотрела на таксистов, на приезжих с чемоданами, на голубей, которые дрались за корку.
Позвонила подруга Ирина.
— Ты где? Я тебе в вотсапе писала.
— На вокзале.
— Чего?
— Сама не знаю. Ушла.
— От Димона?
— От всего.
Ирина помолчала, потом сказала:
— Давно пора. Ты там совсем засохла с этой его мамашей. Я бы на твоём месте уже сто раз чемодан собрала.
— Легко говорить.
— А ты попробуй. Не легче будет, но хоть понятнее. Чего ты там сидишь? Квартира твоя наполовину, ипотеку платишь ты, а живёшь как квартирантка.
— Не знаю, Ир. Страшно.
— А не страшно тебе лет через десять проснуться и понять, что ты полжизни на чужую тётку проработала? Которая тебя даже человеком не считает?
Екатерина молчала.
— Ладно, — вздохнула Ирина. — Приезжай ко мне. Посидим, поговорим. У меня борщ, котлеты, муж на смене, никто не мешает.
— Приеду.
Она села на электричку, поехала в область. В Иринином посёлке было тихо, снег лежал грязный, перемешанный с песком, собаки лаяли где-то за заборами. Ирина встретила на крыльце, в пуховике нараспашку, с сигаретой.
— Заходи, замёрзла поди.
В доме пахло табаком и кошками, на столе стояла немытая посуда, в углу дремал телевизор. Ирина жила как жилось — муж дальнобойщик, сын в армии, дочь в городе учится. Одиночество, свобода и полное отсутствие свекрови — её мать давно умерла.
— Рассказывай, — сказала Ирина, наливая чай.
И Екатерина рассказала. Всё. Про пергамент, про прописку, про то, что муж не защищает, про намёки, про контроль, про ощущение, что она чужая в собственной жизни.
Ирина слушала, курила в форточку, кивала.
— Дура ты, Катька, — сказала наконец. — Прости, конечно, но дура. Ты чего ждала? Что он изменится? Мужики не меняются. Они или такие, или другие. Твой — маменькин сынок. Это на всю жизнь. Лечится только разводом.
— А квартира?
— А что квартира? Поделите. Ты платила — твоя доля. Он платил — его. Или продадите, или выкупишь. Не в квартире счастье.
— Страшно.
— Страшно — это когда тебе пятьдесят, и ты понимаешь, что молодость прошла, а ты так и не пожила. А у тебя ещё время есть. Тридцать четыре — самый сок.
Екатерина смотрела в чашку, в тёмный чай, в котором плавал лимон, и думала: а ведь права Ирка. Права.
Вечером она вернулась домой. Дмитрий сидел на кухне, перед ним стояла пустая тарелка и недопитый чай.
— Ты где была? — спросил он, не поднимая головы.
— У Иры.
— Мама звонила. Три раза. Волновалась.
— Пусть не волнуется.
— Кать, ну чего ты добиваешься? Я не понимаю.
— Я добиваюсь, чтобы у меня была своя жизнь. Без ежедневного отчёта перед твоей матерью. Без проверок духовки и советов, как мне жить.
— Она не проверяет.
— Проверяет. И ты это знаешь. Просто не хочешь признавать.
Он поднял голову. Глаза у него были красные, как будто он не спал или плакал. Хотя Дмитрий не плакал никогда.
— Кать, давай к маме сходим вместе. Поговорим. Ты скажешь, что тебя беспокоит, она скажет, что её. Миром договоримся.
Екатерина рассмеялась.
— Ты серьёзно? Ты предлагаешь мне идти на разговор к твоей матери, где я буду доказывать, что имею право на свою жизнь? Дим, это не переговоры. Это допрос. Я там всегда буду виноватая. Всегда.
— А что ты предлагаешь?
— Я предлагаю тебе самому с ней поговорить. Сказать, что мы взрослые люди, что у нас своя семья, что она слишком вмешивается. Что нам нужно пространство.
— Я не могу ей такое сказать.
— Почему?
— Потому что... ну как я скажу? Она мать.
— А я кто?
Он молчал.
— Вот видишь, — тихо сказала Екатерина. — Ты опять выбираешь её.
И пошла в комнату. Достала чемодан. Открыла шкаф. Начала складывать вещи.
Дмитрий вошёл, остановился в дверях.
— Ты чего?
— Я уезжаю. К Ире. На неделю. Может, навсегда. Не знаю.
— Кать, не дури.
— Я не дурю. Я впервые за пять лет делаю то, что хочу я. А не то, что удобно твоей маме.
Он подошёл, попытался обнять. Она отстранилась.
— Не надо. Я устала.
— А я?
— А ты, Дим, решай. Кто тебе нужен — я или она. Потому что вместе мы не можем. Я так больше не могу.
Она закрыла чемодан, надела куртку, взяла сумку. У двери обернулась.
— Я позвоню. Когда решу что-то. И ты позвони, когда решишь.
— Куда ты пойдёшь на ночь глядя?
— К Ире. Я уже сказала.
Дверь закрылась. Лифт уехал. Дмитрий остался стоять в коридоре, глядя на пустую вешалку, где ещё утром висело её пальто.
Позвонил телефон. Мама.
— Димочка, ты почему не отвечаешь? Я волнуюсь. У вас всё нормально?
— Всё нормально, мам.
— А Катя где? Я ей звонила, она не берёт трубку.
— Ушла. К подруге.
— На ночь глядя? Странно. Вы что, поссорились?
— Нет. Всё хорошо.
— А чего тогда ушла? Дима, ты мне не врёшь? Я же чувствую, что-то не так.
— Мам, всё нормально. Я спать хочу. Завтра поговорим.
Он нажал отбой, бросил телефон на диван. Сел, обхватил голову руками.
Всё рушилось. А он не знал, как это остановить.
Через три дня Екатерина вернулась. Не потому, что соскучилась, и не потому, что Дмитрий умолял — он звонил каждый день, но говорил сухо, коротко, как в командировке. Вернулась, потому что Ирин муж приехал, и в маленькой квартире стало тесно, шумно, неуютно.
Дмитрий встретил её на пороге, взял чемодан, занёс в прихожую.
— Кофе будешь? — спросил.
— Буду.
Села на кухне, смотрела, как он возится с туркой, насыпает сахар, достаёт чашки. Вроде тот же человек, а вроде чужой.
— Мама знает, что ты вернулась? — спросил он, не оборачиваясь.
— Не знаю. Я ей не докладываю.
— Она звонила. Спрашивала.
— И что ты сказал?
— Сказал, что ты у подруги была, что всё нормально.
Екатерина усмехнулась.
— Врёшь, значит.
— Не вру. Не хочу её волновать.
— А меня хочешь?
Он поставил перед ней чашку, сел напротив.
— Кать, я думал эти дни. Много думал. Ты права.
Она подняла брови.
— В чём я права?
— В том, что мама слишком вмешивается. Что я тебя не защищаю. Что мне надо выбирать.
— И?
— И я выбрал. Тебя.
Екатерина смотрела на него, ждала продолжения. Но он молчал.
— И что это значит — выбрал? Ты с ней поговорил?
— Ещё нет. Но поговорю.
— Когда?
— Скоро. Дай мне время.
— Сколько? Ещё пять лет?
— Кать, ну нельзя же так сразу. Она поймёт, обидится.
— Пусть обижается. Это её чувства. А мои чувства — они что, не важны?
— Важны. Очень важны.
— Тогда действуй. Не словами, а делом. Покажи, что ты меня выбрал. Прямо сейчас.
— Что значит прямо сейчас?
— Позвони ей. И скажи, что мы больше не будем участвовать в её планах. Что у нас своя жизнь. Что она не имеет права приходить без спроса и проверять духовку.
Дмитрий побледнел.
— По телефону? Так нельзя. Надо прийти, поговорить нормально.
— Ты боишься.
— Я не боюсь. Я просто... не хочу её ранить.
— А меня ранить можно?
— Кать, не начинай.
— Уже начала. И закончу. Либо ты сейчас с ней говоришь, либо я собираю вещи и ухожу насовсем.
Он долго молчал. Потом достал телефон. Посмотрел на экран. На неё. Снова на экран.
— Хорошо. Я позвоню.
Набрал номер. Ольга Петровна ответила почти сразу.
— Димочка! Ну наконец-то. А я тут переживаю, Катя вернулась? Вы не ссоритесь?
— Мам, мы не ссоримся. Мам, я поговорить хотел.
— О чём, сынок?
— О нас. О Кате. О том, что ты слишком часто... ну, вмешиваешься. Приходишь без спроса, советы даёшь. Кате это тяжело.
Пауза. Длинная, тяжёлая.
— Кате тяжело? — переспросила Ольга Петровна ледяным голосом. — А мне, значит, легко? Я, значит, враг? Я всю жизнь на тебя положила, а теперь я лишняя?
— Мам, никто не говорит, что ты лишняя. Просто надо как-то... дистанцию соблюдать.
— Дистанцию? Ты меня учишь, что ли? Я тебя родила, вырастила, одна подняла, а теперь дистанцию? Хорош сынок, ничего не скажешь. Это Катя тебя надоумила?
— Мам, Катя тут ни при чём. Я сам так считаю.
— Сам? — голос стал ещё холоднее. — Ты никогда сам не считал. Ты всегда меня слушался. А теперь, значит, жену слушаешь. Ну-ну. Посмотрим, что из этого выйдет.
Трубка запиликала гудками.
Дмитрий убрал телефон, посмотрел на Екатерину.
— Всё. Сказал.
— Сказал, — повторила она. — Молодец. Только что-то я радости не чувствую.
— Она обиделась.
— Конечно, обиделась. Она теперь будет обижаться долго. Будет делать вид, что мы её предали. Будет молчать в трубку и вздыхать. Будет ждать, когда ты приползёшь извиняться.
— Я не приползу.
— Посмотрим.
Две недели Ольга Петровна молчала. Не звонила, не писала, не приходила. Дмитрий нервничал, ходил кругами, проверял телефон каждые пять минут. Екатерина делала вид, что ничего не происходит, но внутри у неё всё дрожало — слишком хорошо она знала свекровь. Тишина перед бурей.
И буря грянула.
В субботу утром, когда они пили кофе, в дверь позвонили. Дмитрий открыл — на пороге стояла Ольга Петровна. Бледная, с красными глазами, в пальто нараспашку.
— Мама? Ты чего? Холодно же.
— Пусти.
Она прошла в квартиру, села на стул в прихожей, тяжело дыша.
— Собрание будем проводить? — спросила Екатерина из кухни.
Ольга Петровна посмотрела на неё, как на таракана.
— Катя, я не с тобой пришла. Я с сыном поговорить хочу. Наедине.
— Это её дом, — сказал Дмитрий тихо. — Говори при ней.
— Значит, так, — Ольга Петровна встала, прошла на кухню, села за стол. — Хорошо. Пусть слушает. Тем более её это касается.
Екатерина села напротив, сложила руки на груди.
— Я слушаю.
— Я пришла сказать, — начала Ольга Петровна, глядя на Дмитрия, — что вы меня больше не увидите. Я уезжаю. К сестре, в Саратов. Насовсем.
— Что? — Дмитрий побледнел. — Зачем?
— А зачем мне здесь оставаться? Чтобы меня выгоняли из вашей жизни? Чтобы ты мне дистанцию объяснял? Я всю жизнь тебе посвятила, а теперь я лишняя. Пусть Катя тобой командует.
— Никто тобой не командует, — тихо сказал Дмитрий. — Мы просто хотели, чтобы ты немного отступила.
— Отступила? — голос Ольги Петровны дрогнул. — Я отступила. Вон, две недели молчала, как рыба. Думала, одумаетесь. А вы даже не позвонили. Ни разу. Ни ты, ни она. Я для вас — пустое место.
— Мы думали, тебе нужно время, — сказала Екатерина.
— А тебя вообще не спрашивают, — отрезала свекровь. — Ты чужая. Ты всегда была чужая. Я ради сына терпела, а теперь вижу — нету сына. Есть тёткин муж.
— Мама! — Дмитрий повысил голос. — Прекрати.
— Не прекращу. Правду говорю. Ты под каблук попал, а она радуется. Квартиру отжать хочет? Пусть забирает. Мне ничего не надо. Я уеду, и живите как хотите.
Она встала, пошла к двери. У порога обернулась.
— Квартиру на Гжатской я на внучку оформила. На Лену. Не на тебя, Дима. И не на неё. Чтоб знала. Это наше, семейное. А ты, — посмотрела на Екатерину, — ты тут ни при чём. Никогда не была и не будешь.
Дверь хлопнула.
Дмитрий стоял посреди прихожей, белый как мел.
— На Лену? — переспросил он. — На какую Лену?
— На твою дочь, — тихо сказала Екатерина. — Которая от первой жены. О которой ты мне сказал через год после свадьбы. Которая живёт в другом городе с матерью и которую ты видел три раза в жизни.
— Я не знал.
— Конечно, не знал. Она тебе не сказала. А ты не спросил. Ты вообще ничего не спрашиваешь, Дим. Ты живёшь, как плывёшь по течению. А твоя мать за тебя всё решает. Даже квартиру уже переписала. На внучку, которую ты не растил.
— Она не могла. Это незаконно.
— Всё законно. Она собственница. Имеет право распоряжаться своим имуществом. А ты имеешь право знать, но не знал.
Дмитрий сел на пол, прямо в прихожей, уткнулся лицом в колени. Плечи его дрожали.
Екатерина смотрела на него сверху и чувствовала странную пустоту. Ни жалости, ни злости. Только усталость. Тяжёлую, как мешок с цементом.
— Вставай, — сказала она. — Хватит сидеть. Надо что-то решать.
— Что решать? Она уезжает.
— Пусть едет. Это её выбор. А у нас своя жизнь.
— Какая жизнь? — он поднял голову. — Ты же меня бросить хотела.
— Хотела. И, наверное, брошу. Но не сейчас. Сейчас надо квартиру делить.
— Ты о чём?
— О нашей. Об ипотечной. Я была у юриста. Ты не платил с января. Я платила одна. Значит, моя доля больше. Надо оформлять.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я устала быть тенью в собственной жизни. Устала бороться с твоей матерью, с твоим безволием, с этим бесконечным болотом. Я хочу жить. По-настоящему.
Дмитрий смотрел на неё и, кажется, впервые видел. Не жену, не «Катю», не ту, которая всегда рядом, всегда готовит, убирает, терпит. А другого человека. Чужого. Сильного. Который уже сделал выбор.
— Ты меня не любишь? — спросил он тихо.
— Люблю, — ответила Екатерина. — Наверное. Но этого мало.
Она ушла в комнату, достала документы, разложила на столе. Придёт время — и она поставит подписи там, где нужно. Продаст долю, снимет квартиру, начнёт новую жизнь. Без свекрови, без мужа-подкаблучника, без этого вечного чувства, что ты временная.
А пока — надо пережить сегодня. И завтра. И послезавтра.
Через месяц Ольга Петровна уехала. Провожали её на вокзале — Дмитрий, Екатерина и неожиданно приехавшая Лена, та самая дочь, теперь уже совершеннолетняя, с резким голосом и холодными глазами.
— Бабушка мне всё рассказала, — сказала Лена, глядя на Екатерину. — Как ты папу пилила, как его от семьи отрывала. Не думай, что я не знаю.
— Лена, замолчи, — одёрнул Дмитрий.
— А чего молчать? Правда глаза колет? Она чужая, а ты её защищаешь. Бабушка из-за вас уезжает.
— Бабушка уезжает, потому что так решила, — спокойно ответила Екатерина. — А ты, Лена, не знаешь всей истории. И, судя по всему, знать не хочешь.
— А мне и не надо. Я бабушку люблю. А ты кто?
Поезд тронулся. Ольга Петровна махала из окна платком, как в старом кино. Лена бежала рядом, кричала что-то. Дмитрий стоял столбом. Екатерина смотрела на всё это со стороны и думала: как же я здесь оказалась? И когда успела стать чужой для всех?
Дома они не разговаривали. Дмитрий лёг на диван, укрылся пледом, отвернулся к стене. Екатерина сидела на кухне, пила чай, смотрела на капающий кран — так и не починил.
Через неделю она подала на развод. Ещё через месяц продала свою долю в квартире — Дмитрий выплатил ей деньги, взял кредит, влез в долги. Она сняла студию недалеко от работы, перевезла вещи.
Ира помогала, таскала коробки, ругалась на лифт, курила в форточку.
— Ну и правильно, — говорила она. — Начинаешь новую жизнь. Без этого мальчика с сиськой.
— Не говори так.
— А как говорить? Правду. Он хороший мужик, но маменькин. Такие не меняются.
— Знаю.
Вечером, когда всё было разобрано, Екатерина сидела на новом диване, смотрела на голые стены и думала о будущем. Оно было пустое, как эта комната, но своё. Её собственное.
Телефон пиликнул. Сообщение от Дмитрия: «Прости меня. За всё».
Она посмотрела на экран, подумала, убрала телефон в сумку.
Ответила через час: «Прощаю. Но жить вместе больше не будем».
Он прочитал, не ответил.
Февраль кончился. Начался март, сырой, ветреный, с капелью по ночам. Екатерина ходила на работу, ужинала одна, по выходным встречалась с Ирой. Жизнь входила в колею — другую, новую, но свою.
Однажды в воскресенье она пошла гулять в парк. Было холодно, но солнце уже пригревало, снег оседал, превращался в кашу. На лавочке сидела пожилая женщина, кормила голубей.
Екатерина прошла мимо, и вдруг женщина окликнула её:
— Девушка, время не подскажете?
Она обернулась. Женщина была в старой шапке, в пуховом платке, лицо морщинистое, усталое. И вдруг Екатерина узнала — Ольга Петровна.
— Вы? — выдохнула она. — Вы же уехали.
— Вернулась, — Ольга Петровна усмехнулась. — Не прижилась у сестры. Чужая я там. Как и здесь, впрочем.
Они смотрели друг на друга. Враги. Почти родственники. Два человека, которые делили одного мужчину.
— Димка звонил, — сказала Ольга Петровна. — Рассказал про развод. Ты, значит, ушла.
— Ушла.
— И правильно. Я бы тоже ушла. Молодая ещё, зачем тебе такая жизнь.
— Вы же хотели, чтобы мы были вместе.
— Я хотела, чтобы сын был счастлив. А он без тебя не счастлив. Я это вижу. Ходит, как в воду опущенный. Деньги мне приносит, а глаза пустые.
Екатерина молчала.
— Ты не думай, — Ольга Петровна отвернулась, снова начала кидать крошки голубям. — Я не прощения просить пришла. Я старая, меня не переделаешь. Но понять — поняла. Поздно, правда. Но поняла.
— Что поняли?
— Что лезла не в своё дело. Что сына душила. Что тебя не принимала. Всё поняла. Только поезд ушёл.
Она встала, отряхнула пальто, посмотрела на Екатерину долгим взглядом.
— Ты приходи, если что. Чай пить. Я теперь одна совсем. И скандалить не буду. Устала.
И пошла по дорожке, маленькая, сгорбленная, в старом пальто.
Екатерина смотрела ей вслед и думала: а ведь жизнь — странная штука. Враги становятся почти родными. Почти. Но не до конца.
Она повернулась и пошла в другую сторону.
К себе. Домой. В новую жизнь.
Конец.