– Ты опять переставила мою тумбочку, – я стояла в дверях спальни и смотрела на комнату, которую не узнавала.
Три года назад свекровь Раиса Петровна переехала к нам. Продала свою однушку в Балашихе, отдала деньги дочери на первый взнос за квартиру в Подмосковье. А к нам заселилась «временно». Временно – это уже три года. Тысяча с лишним дней.
Квартира наша – двушка, пятьдесят два метра. Ипотека оформлена на двоих, на меня и на Костю. Я плачу свою половину каждый месяц. Двадцать три тысячи. Костя – свою. Но для Раисы Петровны это «квартира сына». Моего имени она в документах не видит. Или не хочет видеть.
Тумбочку я купила на распродаже в прошлом году. Белая, с двумя ящиками, я поставила её у окна – ровно так, чтобы утром солнце падало на зеркало. Мне нравилось. Каждое утро – маленькая радость.
– Я переставила, потому что по фэншую нельзя зеркало напротив кровати, – Раиса Петровна стояла за моей спиной в коридоре. Тонкие губы поджаты. Платок на голове – она носила его даже дома, даже летом. – У вас дети не появляются, потому что энергия уходит через зеркало.
Мы с Костей три года в браке. Детей пока не было. Мы не торопились. Я работала бухгалтером в строительной компании, Костя – инженером на заводе. Мы хотели сначала закрыть ипотеку. Но для Раисы Петровны это была катастрофа. И виновато было зеркало. И мои вещи. И я сама.
Каждый день она заходила в нашу спальню. Без стука. Каждый день. Без выходных, без праздников, без перерывов. Переставляла вещи. Двигала стулья. Меняла шторы. Один раз я вернулась с работы и обнаружила, что мой рабочий стол сдвинут к стене, а на его месте стоит икона размером с окно.
– Раиса Петровна, это наша с Костей комната, – сказала я тогда.
– А Костя не против, – ответила она. И посмотрела на сына.
Костя стоял в коридоре. Переминался с ноги на ногу. Тридцать шесть лет, метр восемьдесят пять, восемьдесят килограммов – и не мог сказать матери «не трогай чужие вещи».
– Мам, ну может, не надо? – выдавил он.
– Что «не надо»? Я о вашем благополучии забочусь! – Раиса Петровна всплеснула руками и ушла на кухню. Загремела посудой. Это означало, что разговор окончен.
Я терпела. Месяц. Два. Полгода. Каждый вечер я возвращала тумбочку на место. Каждое утро она оказывалась сдвинута. Это было как игра. Только мне было не смешно.
А потом я купила замок. Обычный, врезной, за восемьсот рублей в «Леруа». Поставила на дверь спальни. Костя покрутил ключ в руках, посмотрел на меня.
– Ты уверена? – спросил он.
– Три года уверена, – ответила я.
Замок продержался два дня. На третий я пришла с работы, а дверь спальни была открыта. Замок вывернут. На тумбочке – вместо моих книг – пучок сухой полыни и стакан с водой.
– Раиса Петровна, вы сломали замок? – я стояла в прихожей, ещё в куртке.
– Я не ломала. Я открыла. Костя мне дал запасной ключ.
Я посмотрела на мужа. Он сидел на кухне и смотрел в телефон.
– Костя?
– Мам попросила, – он не поднял глаз.
Пальцы сжались. Ногти впились в ладони. Я сняла куртку. Повесила на крючок. Прошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать.
На тумбочке вместо моих вещей стояла полынь. Горькая, сухая. Пахла пылью.
Вечером Костя принёс чай. Поставил на тумбочку рядом с полынью. Обнял за плечо.
– Она же мать, – сказал он. – Ей некуда идти.
Я промолчала. Но внутри что-то сдвинулось. Не треснуло – именно сдвинулось, как мебель, которую двигают без спроса.
А через неделю Раиса Петровна добралась до кладовки.
Кладовка была моей территорией. Два квадратных метра, где стояли три коробки. В одной – зимняя обувь. Во второй – документы, старые тетради, мамины письма. Мама умерла, когда мне было двадцать два. Письма – это всё, что осталось. Рукописные, на тетрадных листах, мелким почерком. Мама писала мне из санатория, когда лечилась. Двенадцать писем за четыре месяца.
Третья коробка – ёлочные игрушки. Стеклянные, советские, от бабушки. Я берегла их.
Я пришла с работы в пятницу. Костя был на смене. Раиса Петровна сидела на кухне и пила чай. Спокойная. Благостная.
– Я кладовку разобрала, – сказала она. – Там пыль была. Аллергия у меня.
Я открыла кладовку. Пусто. Обувь стояла в коридоре. Коробки с ёлочными игрушками не было. Коробки с мамиными письмами – тоже.
– Где мои вещи? – голос сел.
– Какие вещи? Там хлам был. Я на помойку отнесла. Два пакета.
Два пакета. Мамины письма. Двенадцать писем за четыре месяца – в мусорном баке во дворе.
Я выбежала из квартиры. Без куртки, в домашних тапках. Ноябрь, минус три. Мусорные баки стояли за домом. Я подбежала, откинула крышку. Мешки, мешки, мешки. Нашла прозрачный пакет, в котором увидела тетрадные листы. Вытянула. Руки тряслись от холода. Половина писем была залита чем-то – кефир, кажется. Чернила расплылись. Четыре письма можно было ещё прочитать. Остальные восемь – нет.
Игрушки я тоже нашла. Три разбитых. Остальные целы.
Я стояла у мусорных баков с пакетом маминых писем. Ноги в тапках мёрзли. Пальцы не гнулись. И я поняла, что терплю не потому, что я добрая. А потому, что боюсь.
Вернулась в квартиру. Раиса Петровна мыла посуду. Спиной ко мне.
– Раиса Петровна, – сказала я.
Она обернулась.
– В этих коробках были письма моей покойной матери. Двенадцать штук. Восемь вы уничтожили. И ёлочные игрушки моей бабушки. Три разбили.
– Ну, откуда же мне знать, что там письма, – она пожала плечами. – Написала бы на коробке.
Кулаки сжались. Но я не закричала. Вместо этого я прошла в спальню, достала большие мусорные мешки и пошла в комнату Раисы Петровны. Сложила её вязание – четыре клубка, спицы, недовязанный шарф. Сложила журналы – стопка «Здоровья» за пятнадцатый год, «Советы бабушкам», какие-то газетные вырезки. Запасные тапки. Подушку с дивана.
Два мешка. Я вынесла их на балкон.
– Что ты делаешь?! – Раиса Петровна выскочила в коридор.
– Разбираю. Тут пыль. У меня аллергия, – сказала я.
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Костя! – крикнула она. Но Кости дома не было.
– Когда Костя вернётся, расскажите ему про мамины письма. Все двенадцать. И про три разбитые игрушки. А потом поговорим про ваше вязание.
Я закрыла балконную дверь. Ушла в спальню. Заперла на тот самый замок, который Костя сломал. Я его починила днём – поменяла личинку. Запасного ключа у свекрови больше не было.
Тихо стало. Раиса Петровна не стучала. Не кричала. Я села на кровать и достала четыре уцелевших письма. «Леночка, доченька, тут кормят хорошо, но скучаю по тебе». Мамин почерк. Мелкий, ровный. Четыре из двенадцати.
Вечером Костя пришёл, увидел мешки на балконе. Выслушал мать. Выслушал меня. Сидел на кухне, тёр переносицу.
– Она не знала, что там важное, – сказал он.
– Она не спросила, – ответила я.
Он промолчал. Мешки с балкона забрал. Вещи матери вернул. Но замок в спальне оставил. Это было что-то. Не победа, но хоть что-то.
На следующий день Раиса Петровна позвала Костину тётку Валю.
Тётка Валя приехала в субботу. С тортом и с позицией. Пятьдесят восемь лет, крупная, голос как у директора школы. Она работала директором школы.
– Лена, давай поговорим, – сказала тётка Валя, садясь на кухне. Торт она уже разрезала. Себе положила кусок побольше.
– Давайте, – я села напротив.
– Раиса – пожилой человек. У неё нет своего жилья. Она живёт у сына. И ты, как жена, должна проявлять уважение. Нельзя выкидывать вещи старого человека.
Раиса Петровна сидела рядом с тёткой. Глаза красные. Платок сдвинулся. На лице – страдание. Она хорошо это умела.
– Валентина Николаевна, – сказала я. – Раиса Петровна выбросила письма моей покойной матери. Двенадцать штук. Восемь уничтожены.
– Она не знала, – вставила Раиса.
– И ёлочные игрушки моей бабушки. Три разбиты.
– Это был хлам, – сказала Раиса.
– Хлам? – переспросила тётка Валя. Она посмотрела на Раису. Потом на меня.
– Я тоже не знала, что там было, – поправилась Раиса Петровна. Голос стал тише. – Но суть не в этом. Суть в том, что Лена себя ведёт как хозяйка, а живёт в квартире моего сына.
И тут рядом сидела соседка Нина с третьего этажа. Раиса и её позвала. Для массовки.
– Квартирантка, а командует, – добавила Раиса. – Замки ставит. Вещи мои на балкон выносит.
Нина кивнула. Она не знала подробностей, но кивала.
У меня сжались челюсти. Квартирантка. Три года я плачу ипотеку – двадцать три тысячи в месяц. Тридцать шесть месяцев. Восемьсот двадцать восемь тысяч рублей. И я – квартирантка.
Я встала. Пошла в спальню. Открыла ящик стола. Достала папку. Вернулась на кухню. Положила на стол.
– Вот ипотечный договор. Два заёмщика – Константин Дроздов и Елена Дроздова. Вот выписки из банка – мои платежи за три года. Восемьсот двадцать восемь тысяч. Вот свидетельство о собственности – долевая, пятьдесят на пятьдесят.
Тётка Валя взяла бумаги. Надела очки. Читала молча.
– Так ты тоже собственник? – спросила она.
– Половина квартиры – моя. По документам. По закону. По факту.
Раиса Петровна побледнела. Она не знала про долевую. Или знала, но решила забыть.
– Костя! – крикнула она.
Костя зашёл из комнаты. Он сидел там и слушал.
– Это правда? – спросила тётка Валя.
– Да, – сказал Костя. – Квартира наша общая. Пополам.
Нина с третьего этажа встала и ушла. Тортик не доела.
Тётка Валя сняла очки. Посмотрела на Раису.
– Рая, ты чего? Зачем позвала?
Раиса Петровна поджала губы. Встала. Ушла в свою комнату. Дверь не хлопнула – закрыла тихо. Это было хуже, чем если бы хлопнула.
Я сложила бумаги обратно в папку. Руки не тряслись. Первый раз за три года – не тряслись.
Тётка Валя допила чай. Собралась. В дверях обернулась.
– Лена, ты молодец, что документы показала. Но мать его жалко всё-таки. Ей некуда.
– Я знаю, – ответила я. – Я её не выгоняю. Я прошу не трогать мои вещи.
Валя кивнула и ушла. А я стояла в коридоре и думала, что это на самом деле ничего не изменит.
Вечером Костя сидел со мной на кухне. Тихо. За стеной молчала Раиса.
– Может, наладится, – сказал Костя.
Я промолчала. Наладится. Три года одно и то же – и наладится. Но спорить не хотелось. Хотелось просто выпить чай без полыни и пучков на тумбочке.
А потом Раиса Петровна начала ходить к бабке.
Бабка Зина жила через два двора. Снимала порчу, делала привороты, читала заговоры – три тысячи за сеанс. Раиса ходила к ней каждую неделю. Четыре визита в месяц. Двенадцать тысяч из пенсии – на бабку Зину.
Сначала я не обращала внимания. Ну ходит и ходит. Её деньги, её пенсия.
Но потом в квартире стали появляться вещи. Красные нитки на дверных ручках. Соль по углам. Булавки, воткнутые в дверной косяк остриём вниз. На подоконнике в кухне я нашла стакан с водой и три церковных свечи – оплавленные, со следами воска на стекле.
– Раиса Петровна, это что? – я показала на нитки.
– Защита от сглаза, – ответила она спокойно. – Бабушка Зина велела. Ты молодая, не понимаешь. Энергетика в доме тяжёлая.
– Из-за чего тяжёлая?
Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:
– Из-за тебя.
Я опешила.
– Бабушка Зина сказала, что на тебе чёрная энергия. И пока ты здесь живёшь – детей у Кости не будет. Нужно пространство очистить.
Я стояла с красной ниткой в руках. Три года человек живёт со мной в одной квартире. Ест мои борщи. Пользуется стиральной машиной, которую я купила. Спит на постельном белье, которое я стираю. И считает, что я – источник «чёрной энергии».
Я сняла нитки. Выбросила соль. Вытащила булавки. Стакан вылила в раковину.
– Не трогай! – крикнула Раиса из комнаты. – Это защита!
– Раиса Петровна. Если ещё раз появятся нитки, булавки или свечи – я вызову дезинфекцию. Официально. Со счётом. Счёт – вам.
Она замолчала. На два дня. А потом я нашла под своей подушкой записку с каракулями – какой-то заговор, написанный рукой бабки Зины. Под подушкой! В моей постели!
Пальцы свело. Я разорвала записку. Бросила в мусорное ведро. Потом достала, сфотографировала. Отправила Свете – моей подруге.
«Это заговор на выселение», – написала Света через пять минут. Она погуглила.
Заговор на выселение. Из моей же квартиры. За которую я плачу двадцать три тысячи в месяц.
Я сидела на кухне и смотрела на экран телефона. И тут Света написала ещё одно сообщение: «Слушай, у меня знакомый есть. Бывший дьякон, ушёл по здоровью. Георгий. Колоритный мужик – борода рыжая, голос как у протодьякона. Хочешь, познакомлю?»
Я не поняла, зачем. Но номер сохранила.
А потом наступила суббота. Костя уехал на дачу к другу – помогать с забором. Я осталась дома одна с Раисой Петровной. И Раиса решила провести генеральную «чистку».
Я была на кухне, мыла посуду. Услышала плеск из спальни. Вошла – и увидела, как Раиса Петровна стоит посреди нашей комнаты с пластиковой бутылкой и поливает мою одежду. Шкаф был открыт. Мои платья, блузки, рабочие костюмы – мокрые. На полу лужа.
– Что вы делаете?! – я вырвала бутылку из её рук.
– Святая вода! – Раиса Петровна перекрестилась. – Бабушка Зина сказала: обрызгать вещи, чтобы порча ушла. Я для вашего же блага стараюсь!
Святая вода. Мои рабочие костюмы. Два – шерсть, химчистка по полторы тысячи за штуку. Блузки шёлковые – три штуки, по две тысячи каждая. Итого – только на химчистку и замену девять тысяч рублей. Минимум.
– Вы облили мою одежду, – я держала мокрую блузку. Вода текла по пальцам.
– Святой водой! – Раиса стояла прямая, гордая. Платок на месте. Губы поджаты. – Я мать. Я знаю, что для сына лучше. Пока ты здесь – у него жизни не будет.
Пока я здесь. В квартире, за которую я заплатила восемьсот двадцать восемь тысяч рублей.
Руки задрожали. Не от холода – от злости. Горячей, плотной, какой раньше не было.
Я положила блузку на кровать. Вышла из комнаты. Закрыла дверь спальни. Прошла в ванную. Открыла воду. Стояла и смотрела, как вода льётся в раковину. Минуту. Две. Три.
А потом достала телефон. Нашла номер, который Света прислала. И позвонила.
– Георгий? Здравствуйте. Меня Света предупреждала. Мне нужна ваша помощь. Вы можете прийти ко мне завтра? С кадилом. Или с чем там ходят.
На том конце помолчали. Потом рассмеялись басом.
– С кадилом – это серьёзно. Рассказывай, что случилось.
Я рассказала. Всё. Три года, нитки, булавки, святую воду, заговор под подушкой, залитые костюмы.
– Понял, – сказал Георгий. – Ладан у меня свой. Кадило тоже найдётся. Подрясник дать?
– У вас есть?
– Я же говорю – бывший дьякон. Не выбросил. Завтра в два устроит?
Устроит.
Я повесила трубку. Руки больше не тряслись. Впервые за весь этот кошмар я улыбнулась. Странная была улыбка – жёсткая, непривычная.
Вечером Костя вернулся. Увидел мокрые вещи в шкафу. Понюхал.
– Это что?
– Святая вода. Твоя мама облила мои костюмы и блузки. Для очищения.
Костя сел на кровать. Потёр лицо ладонями.
– Мам!
Раиса Петровна не вышла. Через дверь крикнула:
– Я сделала как надо!
Костя посмотрел на меня.
– Что ты собираешься делать?
– Ничего, – сказала я. – Просто жить в своей квартире.
Он не поверил. Но не стал спрашивать.
Ночью я не спала. Смотрела в потолок и думала: а ведь я могла бы по-нормальному. Поговорить. Попросить. Объяснить. Три года просила – и что?
В воскресенье в два часа дня в домофон позвонили.
Я открыла дверь. На пороге стоял отец Георгий. Ростом – под два метра. Борода рыжая, густая, до груди. Голос – бас, от которого тарелки в шкафу звенели. На нём был чёрный подрясник – настоящий, не маскарадный. В руке – кадило. В кармане – мешочек с ладаном. На шее – массивный крест.
– Мир вашему дому, – сказал он на весь подъезд.
Раиса Петровна вышла из комнаты. Увидела Георгия. Остановилась.
– Раиса Петровна, – сказала я. – Вы были правы. Энергетика в доме тяжёлая. Я пригласила специалиста. Отец Георгий проведёт очищение.
Раиса стояла в коридоре и смотрела на Георгия. Рот приоткрылся. Платок сбился набок. Она не ожидала.
Георгий вошёл. Снял ботинки – аккуратно, по-домашнему. Надел бахилы. Зажёг ладан в кадиле. Дым поплыл по коридору – густой, сладковатый. Пах церковью. Пах серьёзно.
– Начнём с комнаты, где источник беспокойства, – сказал Георгий и посмотрел на меня.
– Вторая дверь направо, – я показала на комнату Раисы Петровны.
– Зачем в мою комнату?! – Раиса шагнула вперёд.
– Раиса Петровна, – Георгий повернулся к ней. Голос мягкий, но от его баса стены вибрировали. – Вы же сами хотели очистить дом. Очищение начинается с того места, откуда исходит тревога. Бабушка Зина, к которой вы ходите, – она что, с кадилом работает?
– Нет, – Раиса растерялась.
– Вот. А нужно с кадилом. И с молитвой. Правильной молитвой.
Он вошёл в комнату Раисы. Я за ним. Раиса стояла в дверях, вцепившись пальцами в косяк.
Георгий обошёл комнату. Кадило качалось, дым плыл кольцами. Он подошёл к подоконнику, где стояли бутылочки с «заговорённой водой», пучки трав, свечные огарки.
– Это что? – спросил он.
– Защита, – прошептала Раиса.
– От кого?
– От порчи. Бабушка Зина сказала – на невестке чёрная энергия.
Георгий кивнул. Серьёзно. Без улыбки.
– Понятно. Вижу проблему. Это, – он показал на бутылочки, – не защита. Это мусор. Защиту так не делают.
Раиса открыла рот.
– Значит, бабушка Зина обманула?
– Бабушка Зина берёт три тысячи за приём, – сказал Георгий. – Двенадцать тысяч в месяц. Сто сорок четыре тысячи в год. За что? За красные нитки и булавки?
Раиса побледнела. Она не считала. Она никогда не считала.
Георгий поднял кадило. Дым пошёл гуще.
– Сейчас прочитаю молитву. Особую. От злых помыслов и от тех, кто в чужом доме покоя не даёт.
Он встал посреди комнаты. Расправил плечи. Закрыл глаза. И начал – басом, от которого задребезжало стекло в серванте:
– Господи, очисти сей дом от всякого зла. Избави живущих от наветов, от лжи, от чужого вмешательства. Убереги хозяев от тех, кто без спросу двигает мебель, выбрасывает чужие вещи и льёт воду на чужую одежду. Аминь.
Раиса Петровна стояла белая, как стена.
– Это что была за молитва? – прошептала она.
– Православная, – ответил Георгий. – Редкая. Специально для таких случаев.
Он прошёл в коридор. Обкурил кухню. Прошёл в нашу с Костей спальню – коротко, на пороге. Вернулся в прихожую.
– Готово. Дом очищен. Теперь – рекомендации.
Раиса вышла следом. Смотрела на Георгия снизу вверх.
– Первое, – Георгий загнул палец. – Красные нитки снять. Булавки убрать. Заговоры из-под подушек вынуть. Это языческая ересь.
Раиса кивнула.
– Второе. Чужие вещи не трогать. Это заповедь. «Не укради» – слышали?
– Я не крала! – вспыхнула Раиса.
– Выбросить чужое – то же самое, – отрезал Георгий. – Письма покойной матери. Двенадцать штук.
Раиса осеклась. Она не знала, что Георгий знает про письма. Я рассказала ему накануне.
– Третье. Бабку Зину забудьте. Сто сорок четыре тысячи в год – это не очищение. Это ограбление.
Тишина. Даже часы на кухне, казалось, перестали тикать.
Георгий надел ботинки. Выпрямился. Посмотрел на Раису Петровну.
– Бог вам судья, Раиса Петровна. Но невестка ваша – не враг. Она хозяйка. Половина квартиры – её. И если хотите жить спокойно – начните с себя.
Он повернулся ко мне.
– Елена, если понадобится повторный визит – звоните. Я с ладаном приду в любое время.
– Спасибо, – сказала я.
Он ушёл. Дверь закрылась. Запах ладана остался – густой, стойкий. Им пропахла вся квартира.
Раиса Петровна стояла в коридоре. Бледная. Руки вдоль тела. Платок совсем сбился. Она выглядела старой. Не злой, не грозной – старой и растерянной.
Она ушла в свою комнату. Закрыла дверь. Тихо.
Я стояла в коридоре одна. Ладан ещё плыл по воздуху. Сердце колотилось, но не от страха. От чего-то другого. Я сделала глубокий вдох. Ладанный дым заполнил лёгкие. И стало тихо. По-настоящему тихо.
Вечером пришёл Костя. Принюхался.
– Чем пахнет?
– Ладаном, – ответила я.
– Зачем?
– Очищение. Твоя мама давно хотела.
Он посмотрел на закрытую дверь Раисиной комнаты. Потом на меня.
– Лена, что ты сделала?
Я рассказала. Всё. Про Георгия, про кадило, про молитву. Костя слушал. Лицо у него вытягивалось. Потом он сел на табуретку и сказал:
– Ты привела мужика с кадилом, чтобы он моей матери мозги вправил?
– Я привела бывшего дьякона, чтобы он очистил дом. Твоя мать три года этого хотела. Я исполнила её желание.
Костя молчал минуту. Потом сказал:
– Это перебор, Лена.
– А выбросить мамины письма – не перебор? А облить мои вещи – не перебор? А заговор под подушку – не перебор?
Он не ответил. Встал и пошёл к матери. Через стену я слышала, как Раиса плачет. Тихо, без надрыва. И как Костя говорит: «Мам, ну мам, ну успокойся».
Мне стало неуютно. Не жалко – именно неуютно. Как будто я сделала что-то правильное, но не до конца.
Прошло два месяца. Раиса Петровна переехала к дочери в Подмосковье. Та сама предложила, после того как Раиса рассказала ей про «экзорциста». Дочь испугалась не экзорциста – она испугалась, что мать окончательно свихнётся с бабкой Зиной.
Костя ездит к матери по воскресеньям. Привозит продукты. Возвращается молча. Мы не ссоримся. Но и не разговариваем об этом.
Раиса рассказывает родне, что я «сектантка» и «ведьма». Что я привела в дом «чернокнижника». Тётка Валя хохочет и пересказывает историю всем знакомым. Двоюродная сестра Кости написала мне: «Лена, ты ненормальная». Подруга Света написала: «Лена, ты гений».
А я сижу в своей квартире. В нашей с Костей квартире. Тумбочка стоит у окна. Утром солнце падает на зеркало. Никаких ниток, булавок и полыни. Четыре мамины письма лежат в ящике – в файлике, чтобы больше ничего не случилось.
Тихо. Чисто. Пахнет кофе, а не ладаном.
Но иногда, перед сном, я думаю: а может, можно было по-другому? Без Георгия, без кадила, без спектакля? Может, хватило бы просто поговорить? Три года разговаривала – и ничего не помогало. А один мужик с бородой и кадилом – и всё решилось за сорок минут.
***
Это интересно: