– Артём, – сказала я, глядя на крошечное лицо в пелёнке.
Свекровь стояла в дверях палаты. Букет белых роз в одной руке, пакет с детскими вещами в другой. Она услышала. Я видела, как её пальцы сжали стебли так, что костяшки побелели.
– Как ты его назвала?
– Артём.
Розы полетели на пол. Галина Петровна развернулась и вышла. Даже не посмотрела на внука.
Четыре года я живу с её сыном. Четыре года слышу одно и то же: «Ты должна родить наследника». Не ребёнка. Не малыша. Наследника. Будто мы не в двухкомнатной квартире в Саратове живём, а в замке с фамильным гербом.
И вот я родила. Мальчик, три шестьсот, здоровенький. Всё как она хотела. Только имя подобрала не то. И это, конечно, стало катастрофой вселенского масштаба.
Но давайте я расскажу по порядку. Потому что дело не в имени. Дело в том, что случилось за эти четыре года до того момента, когда я лежала в палате с сыном на руках и слушала, как хлопает дверь.
Мы с Лёшей познакомились на работе. Он пришёл в нашу фирму менеджером, я сидела в бухгалтерии. Обычная история – корпоратив, танцы, номер телефона на салфетке. Через полгода он сделал предложение. Я сказала «да». Мне было двадцать шесть, ему тридцать один. Казалось, всё складывается.
Галина Петровна появилась в моей жизни на второй неделе после свадьбы. Просто позвонила утром в субботу и сказала:
– Я приеду к двум. Приготовь обед на четверых. Отец тоже будет.
Не спросила. Не предложила. Сообщила.
Я тогда ещё не знала, что это станет системой. Каждые выходные. Четыре раза в месяц. Без предупреждения, без вопроса «удобно ли». Просто звонок в пятницу вечером: «Завтра будем к двенадцати».
Первый обед прошёл нормально. Я старалась. Сделала курицу в духовке, салат, сварила компот. Галина Петровна оглядела стол, попробовала курицу и сказала:
– Соли мало. И зачем ты лимон добавила? Лёша лимон не любит.
Я посмотрела на Лёшу. Он ел и молчал.
– Я учту, – сказала я.
И учла. На следующей неделе сделала без лимона. Посолила больше.
– Пересолила, – сказала Галина Петровна. – И мясо жестковатое. Ты сколько держала в духовке?
– Час сорок.
– Полтора надо. Максимум. У Лёши желудок слабый, ему жёсткое нельзя.
Лёша ел и молчал. Желудок у него, к слову, был отличный. Он мог съесть шаурму в три часа ночи и ничего.
Но я молчала тоже. Думала – ну свекровь, ну характер. Привыкну. Подстроюсь. Ведь она мать моего мужа, и мне с ней жить, хочу я того или нет.
А потом начались разговоры о ребёнке.
Ровно через три месяца после свадьбы. Я запомнила, потому что был март, и я болела – простуда, температура тридцать восемь. Лежала на диване, пила чай с малиной. Галина Петровна приехала без звонка. Просто открыла дверь своим ключом. Да, у неё был ключ. Лёша дал ещё до свадьбы, и я тогда не стала спорить.
Она вошла в комнату, увидела меня под одеялом и села рядом.
– Ты же не беременна?
– Нет. Простыла.
– А когда собираешься? Тебе двадцать шесть. Не девочка уже. Пора думать о наследнике.
Я чуть чаем не подавилась.
– Галина Петровна, мы только три месяца женаты. Мы пока не планируем.
Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неприличное.
– Не планируете? А что планируете? Карьеру? У тебя бухгалтерия, не космос. Родишь – потом работать будешь.
Мне было плохо от температуры, и я не стала спорить. Просто кивнула и отвернулась к стене.
Но она не забыла. И не перестала.
Каждый визит – а это, напомню, четыре раза в месяц – начинался или заканчивался одним и тем же вопросом. Иногда в лоб: «Ну что, когда порадуете?» Иногда намёком: «Вот соседка Танина невестка уже второго носит, а вы всё никак». Иногда через Лёшу: «Сынок, ты поговори с ней. Время идёт».
Я считала. За первый год она подняла тему ребёнка тридцать восемь раз. Я не шучу. Я вела блокнот. После десятого раза стала записывать даты и фразы. Мне казалось, что я схожу с ума. Что это не может быть так часто. Но блокнот не врал.
Лёша каждый раз отводил глаза и менял тему. Он не вставал ни на мою сторону, ни на её. Просто исчезал. Шёл на кухню за водой, выходил покурить, включал телевизор громче. Как будто его это не касалось.
А потом случилось то, чего я вообще не ожидала.
Я пришла с работы в четверг вечером. Открыла дверь – а в квартире пахнет борщом. На кухне стояла Галина Петровна в моём фартуке. На столе – кастрюля, тарелки, хлеб нарезанный. Лёша сидел и уже ел.
– Присаживайся, – сказала свекровь. – Я приготовила. А то ты, бедная, с работы приходишь, устаёшь. Когда тебе готовить.
Звучало мило. Но в её голосе было что-то, от чего у меня заныло под рёбрами. Я села. Взяла ложку. Борщ был вкусный, надо отдать должное.
А потом Галина Петровна села напротив, сложила руки на столе и сказала:
– Мы с отцом решили. Дадим вам денег на поездку к специалисту. Может, у вас проблемы какие-то, раз за год ничего не получается. Знакомая посоветовала клинику хорошую, в Москве. Там обследование полное – восемьдесят тысяч за двоих.
Ложка замерла у меня во рту. Я посмотрела на Лёшу. Он смотрел в тарелку.
– Галина Петровна, – сказала я, и голос у меня уже подрагивал. – Мы здоровы. У нас нет проблем. Мы просто пока не хотим ребёнка.
Она подняла брови.
– Не хотите? Как это – не хотите? Женщина создана для того, чтобы рожать. Или ты хочешь, чтобы наш род прервался?
Род. Она сказала «род». У них фамилия Кузнецовы. Одна из самых распространённых в стране. Но для Галины Петровны это был «род».
Я встала из-за стола. Вилка звякнула о тарелку.
– Я сама решу, когда и сколько детей мне рожать, – сказала я. Тихо, но так, чтобы каждое слово было слышно.
Галина Петровна посмотрела на меня. Потом на Лёшу. Потом снова на меня.
– Лёша, ты слышишь, что она говорит?
– Мам, давай потом, – сказал Лёша. Единственная фраза, на которую он был способен.
Я ушла в комнату. Закрыла дверь. Сидела на кровати и слушала, как они разговаривают на кухне. Слов не разбирала, но интонации были понятны – Галина Петровна отчитывала сына, а он что-то бубнил в ответ.
Через полчаса она уехала. Лёша пришёл ко мне и сказал:
– Ну ты зря, наверное. Она же о нас заботится.
Меня тогда будто кипятком обожгло изнутри. Заботится? Она лезет в мою матку – и это «заботится»?
Но я промолчала. Снова промолчала. Потому что любила его. Потому что думала – ну вот скоро она привыкнет, успокоится, отстанет.
Она не отстала.
На второй год давление усилилось. Галина Петровна стала приносить мне витамины «для планирования». Два раза притащила распечатки из интернета – статьи про «возрастное бесплодие» и «оптимальный возраст для первых родов». Мне было двадцать семь. По её логике, я уже опаздывала лет на десять.
А один раз – я до сих пор не могу это спокойно вспоминать – она пришла и положила на стол иконку. Маленькую, деревянную, с изображением Богородицы.
– Поставь в спальне, – сказала она. – И молись каждый вечер. Помогает.
Я не стала ставить. Убрала в шкаф. Через неделю Галина Петровна пришла и проверила. Не нашла икону на положенном месте. И устроила скандал.
– Ты и в Бога не веришь? Что ты за человек? Мой сын заслуживает нормальную жену! Нормальную мать для своих детей!
Вот тут я не выдержала. Впервые за полтора года.
– Ваш сын – взрослый мужчина! – сказала я. – Если ему что-то не нравится, пусть сам со мной поговорит. А вы – перестаньте решать за нас!
Она захлопнула рот. Покраснела. Собрала сумку и ушла. Не попрощалась.
Лёша в тот вечер молчал четыре часа. Потом пришёл и сказал:
– Мама звонила. Плакала. Ты обидела её.
Я обидела. Я.
Но знаете что? После этого скандала она не приезжала три недели. Три недели тишины. Это был рекорд. Я спала, не слыша во сне слово «наследник». Я готовила ужин, не боясь, что кто-то придёт оценивать количество соли. Я приходила домой и знала – в квартире только я и Лёша.
А потом она вернулась. И привела подкрепление.
Свёкор Валерий Николаевич обычно молчал. Он вообще был тихий мужик – работал водителем, выходил на пенсию, сидел на даче. Всё. Слова из него вытягивать надо было клещами. Но в этот раз Галина Петровна привела его с конкретной задачей.
Они сели в зале. Лёша сидел рядом, и по его лицу я видела – он знал, о чём пойдёт разговор. Он знал и не предупредил.
– Катя, – начал Валерий Николаевич, откашлявшись. – Мы не чужие люди. Скажи честно – ты вообще хочешь детей?
Я сидела на краешке стула и чувствовала, как колени подрагивают. Не от страха. От злости. От бессилия. Три взрослых человека напротив меня, и все они хотят одного – чтобы я забеременела. Как будто это их дело. Как будто моё тело – их собственность.
– Хочу, – сказала я. – Когда буду готова.
– А когда ты будешь готова? – спросила Галина Петровна. – В сорок? В пятьдесят?
– Мне двадцать восемь.
– Двадцать восемь! – она всплеснула руками. – Я в двадцать три Лёшу родила. В двадцать пять уже второго хотела!
– Вы – вы. Я – я.
Валерий Николаевич кашлянул и сказал:
– Лёш, ну а ты? Ты же хочешь сына?
Лёша молчал. Десять секунд. Я считала.
– Ну, хочу, наверное, – сказал он наконец.
«Наверное». Даже сейчас это слово звучит у меня в ушах. Он не «мечтал», не «ждал», не «планировал». Он «наверное хотел». Потому что мама хотела. А ему было всё равно. Ему всегда было всё равно – лишь бы мама не плакала и не звонила.
Я встала.
– Этот разговор окончен, – сказала я. – Когда мы с Лёшей примем решение – мы вам сообщим. До тех пор прошу эту тему больше не поднимать.
Галина Петровна открыла рот, чтобы что-то сказать, но Валерий Николаевич положил руку ей на плечо. Она замолчала.
Они уехали.
Лёша опять не сказал ни слова. Лёг на диван, включил футбол и через двадцать минут уснул. А я стояла на кухне, мыла их чашки и думала – зачем я это терплю? Зачем я тут?
Ответ был простой: я любила мужа. Дурацкий, банальный, женский ответ. Я любила его и верила, что он когда-нибудь повзрослеет. Отлепится от маминой юбки. Станет мне настоящим мужем.
Спойлер: не стал.
Прошёл ещё год. Третий год брака. К этому моменту Галина Петровна подняла тему ребёнка – по моим записям – сто четырнадцать раз. Я тут же сбилась, потому что перестала записывать. Устала.
И на третий год я сдалась.
Не потому что изменила мнение. Не потому что «созрела». Я устала сопротивляться. Устала спорить. Устала быть в этой семье вечным врагом, потому что не рожаю. Коллеги на работе спрашивали, почему у меня синяки под глазами. Я не спала нормально почти полгода.
– Ладно, – сказала я Лёше однажды вечером. – Давай попробуем.
Он посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:
– Мама будет рада.
Не «я рад». Не «наконец-то». Мама будет рада.
Мне тогда захотелось встать и уйти. Прямо в чём была – в халате и тапках. Уйти и не оглядываться. Но я осталась. Потому что где-то внутри, глубоко-глубоко, я хотела ребёнка. Не для Галины Петровны. Не для «рода Кузнецовых». Для себя.
Забеременела я через четыре месяца. Когда сказала Лёше – он кивнул и позвонил маме. Через полчаса Галина Петровна уже сидела у нас, составляла списки: что купить, как подготовить комнату, какое имя выбрать.
И вот тут началось самое интересное.
– Если мальчик – назовём Валерием, – сказала Галина Петровна на следующий день после того, как я сообщила о беременности. – В честь деда. Это традиция.
Она не спросила. Она сообщила.
– А если девочка? – спросила я.
– Девочка нам не нужна, – сказала Галина Петровна. И посмотрела на меня так, словно я предложила что-то непристойное.
Я тогда подумала – может, она пошутила? Но нет. Она на самом деле так считала. Девочка – не считается. Девочка – это провал. Нужен мальчик. Наследник.
На УЗИ в двенадцать недель пол ещё не определялся. Галина Петровна звонила каждые три дня и спрашивала: «Ну что? Узнали?» Как будто от ответа зависела её жизнь.
А потом на двадцатой неделе врач сказал: мальчик.
Я позвонила Лёше. Он обрадовался. По-настоящему, кажется, первый раз за всю беременность. Потом перезвонила Галина Петровна – видимо, Лёша уже успел сообщить – и начала рыдать в трубку от счастья.
– Наследник! – повторяла она. – Наконец-то! Валерий! Маленький Валерий!
Я не стала спорить. Не по телефону, не с рыдающей женщиной. Решила поговорить потом, когда эмоции улягутся.
Но эмоции не улеглись. За оставшиеся двадцать недель беременности Галина Петровна произнесла имя «Валерий» столько раз, что у меня зубы сводило от одного звука. Она уже купила нагрудник с вышивкой «Валерик». Заказала именной комплект постельного белья в кроватку. Рассказала всем подругам, всем соседям, всему дачному кооперативу, что у неё будет внук Валерий.
И ни разу – ни одного раза – она не спросила меня, согласна ли я.
А я не была согласна.
Вообще-то у меня были свои мысли по поводу имени. Но каждый раз, когда я пыталась их озвучить, Галина Петровна перебивала: «Валерий – красивое имя, сильное, мужское». Лёша кивал. Валерий Николаевич скромно улыбался – ему, понятно, было приятно.
На седьмом месяце я попыталась поговорить с мужем наедине.
– Лёш, я не хочу Валерия.
Он оторвался от телефона.
– А какое хочешь?
– Артём, – сказала я.
Просто потому, что мне нравилось это имя. Всегда нравилось. С детства.
– Ну, – сказал Лёша, – мама расстроится.
– А я? Я могу расстроиться?
Он пожал плечами. Это было его коронное движение. Пожать плечами и отвернуться.
Я стояла посреди комнаты, с огромным животом, и смотрела на мужчину, за которого вышла замуж. И я поняла, что для него моё мнение стоит ровно столько же, сколько мнение кота – если бы у нас был кот. Ноль. Абсолютный ноль.
Теперь про имя. Артём. Да, так звали моего бывшего. Парня, с которым я встречалась два года до Лёши. Мы расстались мирно, без скандалов. Он уехал работать в Петербург, я осталась. Никаких чувств к нему у меня не было уже давно. Но имя – имя мне нравилось само по себе. Артём. Коротко, ясно, сильно. Мне нравилось, как оно звучит. И никакого тайного смысла я в это не вкладывала.
А вот Галина Петровна – вложила. Но об этом позже.
Роды прошли нормально. Тяжело, долго, шестнадцать часов – но нормально. Мальчик, три шестьсот, пятьдесят два сантиметра. Здоровый, крикливый, с тёмными волосиками.
Лёша приехал через два часа. Посмотрел на сына, улыбнулся.
– Красавец, – сказал он. – Валерка.
Я лежала, измотанная, мокрая от пота, с ощущением, будто меня переехал грузовик. И этот человек стоял надо мной и называл моего ребёнка именем, которое я не выбирала.
– Артём, – сказала я. – Его зовут Артём.
Лёша моргнул.
– Что?
– Я назвала его Артём. Документы уже заполнила.
Это была правда. Когда пришла медсестра с бумагами, я написала: Артём Алексеевич Кузнецов. Своей рукой. Без дрожи.
Лёша стоял и молчал. Потом вышел в коридор. Я слышала, как он звонит.
– Мам, она назвала его Артём.
Тишина. Потом – я не могла не услышать – крик. Даже через закрытую дверь, даже из коридора. Галина Петровна кричала так, что медсестра выглянула из процедурной.
Через двадцать минут она была в палате. С розами. С пакетом. Вошла, увидела меня с ребёнком, и первое, что сказала:
– Артём? Ты назвала его в честь своего бывшего?
Она знала. Лёша рассказывал ей обо мне всё. Все детали, все подробности. Имена всех моих бывших парней. Наверное, даже оценки в школьном аттестате.
– Я назвала его Артём, потому что мне нравится это имя, – сказала я.
– Нравится! – Галина Петровна бросила розы на пол. Белые лепестки рассыпались по линолеуму. – Тебе нравится имя мужчины, с которым ты спала до моего сына! И ты дала это имя нашему внуку!
– Вашему внуку? Это мой сын.
– Это наш наследник! – она почти визжала. Ребёнок на моих руках заплакал от резкого звука.
Я прижала его к себе. Маленький, тёплый, такой хрупкий. Он плакал, и я чувствовала, как его крошечное тело подрагивает. И в этот момент что-то внутри меня переключилось. Будто щёлкнул выключатель.
– Выйдите из палаты, – сказала я. Не тихо. Не громко. Ровно.
– Что?
– Выйдите. Вы пугаете ребёнка.
Галина Петровна открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Лёшу, который стоял в углу и, конечно, молчал.
– Лёша!
– Мам, ну, наверное, правда, лучше потом...
– Потом?! Она назвала моего внука в честь чужого мужика, а ты говоришь «потом»?!
Медсестра заглянула в палату.
– Тут роддом, не рынок. Или тише, или вызову охрану.
Галина Петровна подобрала розы с пола. Бросила их на тумбочку. И вышла, хлопнув дверью так, что задрожало стекло.
Лёша стоял и смотрел на меня. В его глазах не было злости. Там было что-то хуже – растерянность. Он не понимал, на чьей он стороне. И это, пожалуй, было больнее всего.
– Почему Артём? – спросил он.
– Потому что мне нравится.
– Но мама...
– Мама? – я посмотрела на него. – Лёш, мама не рожала шестнадцать часов. Мама не лежала здесь с капельницей. Мама не кормит его грудью каждые два часа. Я – его мать. Я имею право назвать его так, как считаю нужным.
Он постоял ещё минуту. Потом сказал:
– Я поеду к маме. Она расстроена.
И ушёл. Ребёнку было три часа от роду. Его отец поехал утешать бабушку.
Я осталась одна. С сыном на руках, с розами на тумбочке и с ощущением, что весь мой брак уместился в эту секунду. В этот момент, когда он вышел из палаты, даже не обернувшись.
Артём спал. Крохотный, сморщенный, с красным личиком. Я смотрела на него и думала – ничего. Мы справимся. С именем разобрались. С остальным тоже разберёмся.
Но разбираться пришлось быстрее, чем я рассчитывала.
На третий день меня выписали. Лёша приехал на машине, забрал нас с Артёмом. В машине молчал. Я тоже молчала – устала, болело всё, и разговаривать сил не было.
Дома я увидела, что в детской комнате ничего не изменилось. На кроватке по-прежнему лежал комплект с вышивкой «Валерик». Нагрудник с тем же именем висел на спинке стула. На стене – рамка с буквой «В», которую Галина Петровна повесила на восьмом месяце моей беременности.
Я положила Артёма в кроватку. Сняла постельное бельё. Достала из шкафа обычный комплект – белый, без надписей. Застелила. Нагрудник убрала в ящик. Рамку сняла со стены.
Лёша стоял в дверях и наблюдал.
– Зря ты так, – сказал он. – Мама старалась. Деньги тратила.
– Деньги на «Валерика» – это её выбор. Моего ребёнка зовут Артём.
– Она хочет через суд оспорить, – сказал Лёша.
Я повернулась.
– Через суд? Оспорить имя?
– Ну, она говорит, что ты записала имя без согласия отца.
– Лёша. Ты подписал согласие на имя «Артём» в роддоме. Я тебе дала бумагу, ты подписал.
Он замолчал. Видимо, не помнил. Или не читал, что подписывал. Что, собственно, в его стиле.
Суда, конечно, никакого не было. Галина Петровна погрозила, покричала и успокоилась. На неделю.
А потом начался новый этап. Она стала приезжать каждый день. Не четыре раза в месяц – каждый день. Утверждала, что «помогает с ребёнком». На практике это выглядело так: она приходила, брала Артёма на руки и называла его Валериком.
– Валерик, ути-пути. Бабушка тут. Валерик, не плачь.
Первый раз я подумала – ослышалась. Второй раз промолчала. На третий сказала:
– Его зовут Артём.
– Я знаю, как его зовут, – ответила Галина Петровна. – Но для меня он Валерик.
Представляете? «Для меня он Валерик». Моего ребёнка переименовали в одностороннем порядке.
Это продолжалось две недели. Четырнадцать дней. Каждый день она приходила, каждый день называла его Валериком. Я поправляла. Она игнорировала. Лёша молчал.
На пятнадцатый день я не выдержала. Утром, когда она пришла и потянулась к кроватке со своим «Валерик, бабуля пришла», я встала между ней и кроваткой.
– Галина Петровна, – сказала я. – Если вы ещё раз назовёте моего сына чужим именем в моём доме – я перестану вас пускать.
Она отступила. Глаза стали круглыми.
– Ты мне запрещаешь видеть внука?
– Я запрещаю вам называть его не тем именем.
– Лёша!
Лёша сидел на диване. Смотрел в телефон.
– Мам, ну, Кать, ну давайте не будем ругаться.
– Я не ругаюсь, – сказала я. – Я ставлю условие. Ребёнка зовут Артём. Или вы называете его Артём, или вы не приходите.
Галина Петровна сжала губы так, что они превратились в тонкую белую полоску. Взяла сумку. Пошла к двери.
– Ты ещё пожалеешь, – сказала она.
И ушла.
В ту ночь Лёша впервые ночевал у родителей. Сказал – «маме плохо, давление поднялось». Уехал в десять вечера, вернулся утром.
Я кормила Артёма одна. В три ночи, в пять утра, в семь. Одна. С трещинами на сосках, с бессонницей, с ощущением, что стены сжимаются.
Но я не звонила. Не просила вернуться. Я сидела в кресле-качалке, держала сына и чувствовала странное – тишину. Ни криков, ни «Валерик», ни борщей с допросами. Тишина.
И в этой тишине было хорошо. Страшно – но хорошо.
Прошёл месяц. Галина Петровна не звонит. Лёша ездит к ней по выходным – один. Возвращается мрачный, ни слова не говорит. Я знаю от его сестры Наташи, что свекровь рассказывает всем подругам, родственникам и соседям одну и ту же историю: невестка назвала ребёнка в честь любовника. Не «бывшего парня» – «любовника». В её версии я, видимо, изменяла Лёше все четыре года и родила ребёнка от другого.
Наташа звонит иногда. Говорит:
– Мама не успокоится. Она всем говорит, что ты это специально. Чтобы её унизить.
– Я специально назвала ребёнка именем, которое мне нравится, – отвечаю я. – Если это унижение – я не понимаю этого мира.
Лёша по-прежнему молчит. Не ругаемся. Но и не разговариваем почти. Он приходит с работы, ест, играет с Артёмом полчаса, ложится спать. По выходным уезжает к маме. Возвращается. Молчит.
Я смотрю на сына – он уже улыбается, держит погремушку, поворачивает голову на звук. Артём. Мой Артём. И мне не стыдно за это имя. Ни капли.
Но иногда ночью, когда кормлю его в темноте и слышу, как тикают часы на стене, я думаю: может, я правда перегнула? Может, надо было уступить? Назвать Валерием – ради мира в семье. Ради того, чтобы Лёша не ездил к маме каждые выходные, а сидел рядом. Ради того, чтобы Галина Петровна не рассказывала всему городу, какая я гадина.
А потом Артём сжимает мой палец своей крохотной рукой, и я думаю – нет. Имя – это первое, что я дала ему. Первое решение, которое я приняла как мать. И если я не могу принять даже это решение сама – кто я тогда?
Свекровь меня ненавидит. Муж молчит. Сестра мужа сочувствует, но не вмешивается. А я сижу тут, в двухкомнатной квартире в Саратове, с месячным ребёнком на руках и с вопросом, который не даёт мне покоя.
Я перегнула, что назвала сына Артёмом? Или я имела полное право? Скажите честно – вы бы как поступили на моём месте?