Тарелка с оливье выскользнула из моих рук и разбилась о кафельный пол. Осколки брызнули в стороны, майонезные комья расползлись по плитке. А я стояла и смотрела на свекровь, которая только что произнесла эту фразу — громко, отчётливо, при всех гостях.
Новогодний стол, двенадцать человек родни мужа, запах мандаринов и ёлки. И я — посреди кухни, с пустыми руками и звоном в ушах.
— Ну вот, ещё и посуду бьёт, — добавила Галина Фёдоровна, поджав губы. — Руки-крюки. Антон, ты точно не прогадал с выбором?
Муж промолчал. Он всегда молчал, когда мать открывала рот.
Мне тридцать девять лет. Я работаю менеджером по продажам в фармацевтической компании, получаю семьдесят пять тысяч. Двое детей — Мишке семь, Полине четыре. Мы живём в квартире, которую купили с Антоном в ипотеку, и каждый месяц отдаём банку сорок тысяч. Свекровь живёт этажом выше — в той же новостройке, в двушке, которую ей купил сын.
Она считает, что имеет право на всё: на наше время, на наших детей, на мою жизнь. И сегодня, тридцать первого декабря, решила озвучить это при всех.
Я молча взяла совок и веник. Собрала осколки. Вытерла пол. Гости переглядывались, кто-то нервно хихикнул. Антон смотрел в телевизор, будто ничего не произошло.
— Оля, ты в порядке? — тихо спросила его тётка, единственный нормальный человек в этой семье.
— В полном, — ответила я и вышла на балкон.
Там было минус пятнадцать и тихо. Я стояла без куртки, смотрела на салюты вдалеке и думала о том, как дошла до этой точки.
***
Галина Фёдоровна появилась в нашей жизни сразу после свадьбы. До этого она жила в другом городе, но как только мы расписались — переехала «поближе к сыночку». Антон был счастлив. Я — насторожена.
Первый звоночек прозвенел через месяц после её переезда. Я вернулась с работы и обнаружила свекровь на нашей кухне. Она переставляла посуду в шкафах.
— Галина Фёдоровна, вы что делаете?
— Навожу порядок. У тебя тарелки не по размеру стоят, неудобно же.
Я тогда промолчала. Подумала — ну хочет помочь, пусть.
Потом она стала приходить каждый день. «Проведать», «помочь с уборкой», «приготовить Антоше его любимые котлетки». Ключи от нашей квартиры у неё были — Антон дал без вопросов.
— Это же мама, — сказал он, когда я попыталась возразить. — Что такого?
Когда родился Мишка, стало ещё хуже. Свекровь знала лучше всех, как кормить, как пеленать, как укладывать. Мои решения отменялись на лету.
— Зачем ты его на руках таскаешь? Приучишь — потом не отучишь.
— Почему грудью кормишь? Смесь надёжнее.
— Что за ползунки? Ребёнку холодно!
Я терпела. Молодая мать, первый ребёнок, куча страхов. Думала — она же опытная, может, и правда знает лучше.
Когда через три года родилась Полина, я решила выйти на работу. Декрет закончился, место держали, деньги были нужны позарез — ипотека никуда не делась.
Вот тогда и началось настоящее.
— Как ты можешь?! — Галина Фёдоровна смотрела на меня с таким ужасом, будто я призналась в убийстве. — Бросить малышку в полтора года?! Ради какой-то работы?!
— Это не «какая-то работа». Это наш доход. Без него мы не потянем ипотеку.
— Антон зарабатывает! Мужик должен обеспечивать!
— Антон зарабатывает шестьдесят тысяч. Ипотека — сорок. На двадцать не прожить.
Она молчала несколько секунд, потом выдала:
— Значит, не надо было такую квартиру брать. Жили бы скромнее.
Скромнее. В её понимании — в однушке с двумя детьми, чтобы я сидела дома и варила борщи.
Я вышла на работу. Полину устроила в ясли. И началась война.
***
Свекровь не упускала ни одной возможности напомнить мне, какая я плохая мать. При каждой встрече, при каждом созвоне, при каждом визите.
— Ребёнок в саду болеет. Вот результат твоего эгоизма.
— Мишка опять с синяком пришёл. Кто за ним смотрит, пока ты на работе?
— Полина меня не узнаёт. Конечно, ты же ей не даёшь с бабушкой общаться.
Это было неправдой. Я старалась изо всех сил совмещать работу и семью. Готовила вечерами, проверяла уроки, читала сказки, водила на кружки. Но для Галины Фёдоровны этого было недостаточно. В её картине мира настоящая мать сидит дома и посвящает себя детям. А я — предательница.
Антон, как обычно, не вмешивался.
— Ну мама переживает, — говорил он. — Не обращай внимания.
— Антон, она называет меня эгоисткой при детях! Мишка уже спрашивает, почему бабушка говорит, что мама плохая!
— Ну поговори с ней.
— Я говорила! Она не слышит!
Он пожимал плечами и уходил смотреть футбол. Разговор окончен.
Я злилась. На него — за трусость. На неё — за наглость. На себя — за то, что терпела.
***
Новогодняя фраза про «зачем рожала» стала последней каплей.
Я простояла на балконе минут десять, пока не начали неметь пальцы. Вернулась в комнату. Гости уже забыли про инцидент — пили шампанское, смеялись. Галина Фёдоровна восседала во главе стола и рассказывала, как правильно воспитывать детей.
— ...а сейчас эти молодые мамаши только о себе думают. Карьера, деньги. А дети брошенные растут.
Она посмотрела на меня. В глазах — вызов.
Я села на своё место, взяла бокал с соком. Полина дёрнула меня за рукав:
— Мам, а почему бабушка сказала, что ты нас не любишь?
Стол затих. Я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Холодный металлический звук, будто замок закрылся.
— Бабушка ошиблась, солнышко, — сказала я ровно. — Мама вас очень любит. А теперь доедай салат.
Галина Фёдоровна открыла рот, чтобы что-то добавить, но я подняла руку:
— Галина Фёдоровна. Не при детях. Потом поговорим.
Она опешила. Привыкла, что я терплю молча.
Первого января в десять утра я постучала в её дверь. Антон ещё спал — праздновали до четырёх ночи. Дети были у моей мамы, которая приехала специально, чтобы дать нам выспаться.
Свекровь открыла в халате, с чашкой кофе.
— О, невестушка. Что-то забыла?
— Нет. Пришла поговорить.
— Проходи, — она посторонилась, в голосе звучало снисхождение. — Только если опять жаловаться — не трать время. Я правду говорю, а правда колется.
Я прошла на кухню. Села за стол. Достала из сумки папку.
— Что это? — Галина Фёдоровна нахмурилась.
— Документы. Хочу, чтобы вы кое-что поняли.
Я открыла папку. Первый лист — распечатка наших с Антоном доходов и расходов за последний год.
— Смотрите. Антон зарабатывает шестьдесят тысяч. Я — семьдесят пять. Ипотека — сорок. Коммуналка — восемь. Детский сад — пятнадцать. Продукты — тридцать. Одежда, лекарства, кружки — ещё двадцать. Итого: сто тринадцать тысяч расходов при ста тридцати пяти доходах. Если я брошу работу — минус семьдесят пять. Как прикажете жить?
Свекровь скривилась:
— При чём тут я?
— При том, что вы требуете, чтобы я сидела дома. Вот цифры. Покажите, как это возможно.
— Антон должен больше зарабатывать!
— Антон работает на той же должности десять лет. Повышения не предвидится. Это факт.
— Тогда надо было думать, прежде чем рожать!
Я улыбнулась. Спокойно, без злости.
— Галина Фёдоровна, вы только что сказали именно то, что я ожидала. «Зачем рожала». То есть, по-вашему, мои дети — ошибка?
Она замолчала. Поняла, что сама себя загнала в угол.
— Я не это имела в виду...
— Вы имели в виду именно это. И вчера, при всех гостях, сказали то же самое. При моих детях. Полина теперь думает, что мама её не любит. Ей четыре года.
Я достала следующий лист.
— Это — список ваших высказываний за последние три года. С датами и свидетелями. «Эгоистка», «бросила детей», «плохая мать», «руки-крюки», «Антон прогадал». Двадцать три эпизода. Хотите почитать?
Галина Фёдоровна побледнела.
— Ты что, записывала?!
— Да. После десятого раза начала. Потому что вы каждый раз говорите «я такого не говорила».
— Это... это безумие! Антон!
— Антон спит. И он здесь ни при чём. Это разговор между нами.
Я закрыла папку и посмотрела ей в глаза.
— Галина Фёдоровна, я пришла не ругаться. Я пришла сообщить вам о своём решении. С сегодняшнего дня — новые правила.
— Какие ещё правила?
— Первое. Вы больше не приходите к нам без приглашения. Ключи от квартиры я забираю.
— Что?!
— Второе. Вы не обсуждаете меня, моё воспитание и мою работу при детях. Ни слова. Если я узнаю — а я узнаю — вы не увидите внуков месяц.
— Ты не имеешь права!
— Третье. Вы прекращаете давать советы, если вас не спрашивают. Мои дети — моя ответственность. Не ваша.
Свекровь вскочила. Лицо пошло красными пятнами.
— Да кто ты такая?! Я Антону всё расскажу! Он тебя выгонит!
— Расскажите, — я встала. — А я покажу ему вот это.
Я достала телефон и включила запись. Голос Галины Фёдоровны — чёткий, громкий:
«Антоша, ты бы нашёл себе нормальную бабу. Эта твоя Ольга — ни рыба ни мясо. Детей запустила, сама вечно на работе. Разводись, пока не поздно. Я тебе найду хорошую девочку».
Это она сказала ему по телефону два месяца назад. Я случайно услышала — Антон говорил на громкой связи, думая, что я в душе.
Свекровь замерла.
— Откуда это у тебя?
— Неважно. Важно, что Антон промолчал в ответ. Не защитил меня. Но это я решу с ним отдельно. А с вами — вот мои условия. Принимаете — общаемся. Нет — живите своей жизнью, без внуков.
— Это шантаж!
— Это границы. Вы их нарушали три года. Теперь я их устанавливаю.
Я пошла к двери. Обернулась на пороге:
— И ещё. Квартира, в которой вы живёте, куплена на деньги, которые мы с Антоном выплачиваем. Технически — ипотека на его имя, но гашу её в основном я, своей зарплатой. Так что ваши слова про «мужик должен обеспечивать» — мимо. Хорошего дня.
***
Антон проснулся в час дня. Я уже забрала детей от мамы, накормила их обедом и усадила смотреть мультики.
Он вышел на кухню, хмурый, помятый.
— Мать звонила. Говорит, ты ей ультиматум поставила.
— Да.
— Оль, ну это перебор. Она же пожилой человек...
— Антон, — я повернулась к нему. — Сядь.
Он сел. Что-то в моём голосе его насторожило.
— Три года твоя мать унижает меня. При тебе, при детях, при гостях. Ты молчишь. Всегда. Я устала.
— Да она просто...
— Нет. Дай договорить. Вчера она при всех спросила, зачем я рожала детей. Полина это слышала. Сегодня утром дочь спросила, правда ли, что я её не люблю. Ей четыре года, Антон. Четыре.
Он молчал.
— Я поставила твоей матери условия. Она их примет — или не будет видеть внуков. Это моё решение. Теперь — твоё. Ты со мной или с ней?
— Это же моя мать...
— А я — твоя жена. Мать твоих детей. Человек, который тянет этот дом вместе с тобой. Ты два месяца назад слышал, как она советует тебе развестись. И промолчал. Почему?
Антон опустил глаза.
— Я не хотел ссориться...
— Ты не хотел выбирать. Но теперь придётся. Я больше не буду терпеть. Если ты на её стороне — скажи прямо. Мы разведёмся, разделим квартиру, детей. Будем жить отдельно. Я справлюсь.
— Оля...
— Если ты на моей стороне — ты поговоришь с матерью. Сам. И объяснишь ей, что она перешла черту. Не я — ты. Потому что ты её сын, и она послушает только тебя.
Долгая пауза. Мишка из комнаты крикнул: «Мам, а когда обед?»
— Сейчас, сынок! — отозвалась я. И снова посмотрела на Антона.
Он сидел, сцепив руки. Потом тяжело вздохнул.
— Ладно. Я поговорю с ней.
— Не «ладно». Нормально поговори. Чтобы она поняла — ещё одно слово против меня, и она потеряет не только внуков, но и сына.
— Это жестоко.
— Это справедливо. Она три года была жестокой ко мне. Теперь получает ответ.
***
Антон говорил с матерью два часа. Я не знаю, что именно он ей сказал, но вечером она позвонила мне.
Голос был сухой, официальный.
— Ольга. Антон объяснил мне... ситуацию. Я согласна на твои условия.
— Хорошо.
— Но я хочу, чтобы ты знала: я не считаю себя виноватой. Я говорила то, что думала.
— Я знаю. И именно поэтому теперь — правила. До свидания, Галина Фёдоровна.
Я положила трубку.
Полгода прошло с того Нового года. Свекровь приходит только по приглашению — раз в две недели, на воскресный обед. Молчит, когда хочется сказать колкость. Я вижу, как ей тяжело. Но мне всё равно.
Полина больше не спрашивает, любит ли её мама. Мишка перестал хмуриться, когда бабушка приходит в гости. Антон... Антон впервые за годы начал замечать, сколько я делаю для семьи. Может, повзрослел. А может, испугался потерять.
Я сижу на кухне с чашкой чая. За окном — июнь, зелень, солнце. Дети играют во дворе, я вижу их из окна.
В телефоне — сообщение от свекрови: «Ольга, можно в эту субботу придти? Хочу Полине платье подарить».
Я улыбаюсь и пишу: «Приходите к двум. Будем ждать».
Границы работают. Надо было установить их три года назад.
Но лучше поздно, чем никогда.
А вы смогли бы поставить ультиматум свекрови — или продолжали бы терпеть ради мира в семье?