Утро встретило их густым, как парное молоко, туманом, который окутал склоны Ура-Ала, превращая мир в белое безмолвие. Мороз не отступил, но ветер стих, и тишина стояла такая, что было слышно, как глубоко под снегом лопаются от холода камни.
После быстрого завтрака они принялись за главное дело. Шкура оленя, очищенная вчера, за ночь подсохла и стала жесткой, неподатливой, словно лист древесной коры. Чтобы она превратилась в мягкое ложе, ее нужно было «оживить» — долго и упорно разминать каждый волосок, каждую жилку.
Ингрид взялась за костяной скребок, вырезанный из старого ребра. Она работала методично, с силой надавливая на внутреннюю сторону шкуры, разбивая заскорузлые волокна. Ульф сидел напротив, удерживая край кожи своими мощными руками, создавая нужное натяжение. В тесном пространстве навеса, наполненном запахом хвои и сырого меха, их колени почти соприкасались.
— Посмотри, Уль, — Ингрид вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, — здесь, у шеи, она поддается труднее всего. Тут была самая толстая кожа. Олень был сильным, он привык гордо держать голову.
Ульф молча наблюдал за ее движениями. Его поражало ее терпение. Он видел, как напрягаются ее тонкие руки, как сосредоточенно закушена губа. В племени женщины часто ворчали на такую работу, стараясь спихнуть ее друг на друга. Ингрид же трудилась так, будто создавала не подстилку, а великое полотно.
В какой-то момент он заметил, что ее движения замедлились. Пальцы Ингрид, покрасневшие от холода и постоянного трения о кость, начали подрагивать. Она попыталась перехватить скребок поудобнее, но рука соскользнула.
— Погоди, — негромко сказал Ульф.
Он отложил шкуру и взял ее ладони в свои. Они были ледяными, несмотря на работу, и совсем крошечными в его огромных, мозолистых руках. Ульф поднес их к своему лицу. Ингрид замерла, ее дыхание пресеклось. Он не просто грел их — он бережно обхватил ее пальцы, прижимая их к своим губам и согревая горячим, глубоким дыханием.
Это было так естественно и в то же время так пронзительно нежно, что в глазах Ингрид защипало. Она смотрела на его склоненную голову, на иней в бороде, и чувствовала, как тепло от его дыхания разливается по всему телу, до самого сердца. В этом жесте было больше любви, чем во всех словах, что он мог бы сказать. Он не просто грел ее руки — он признавал ее право на усталость, он сопереживал ее боли.
— Теперь лучше? — спросил он, поднимая взгляд.
— Да… — прошептала она, не спеша отнимать руки. — С тобой всегда теплее, Уль.
Они вернулись к работе, но теперь напряжение окончательно исчезло, сменившись тихой радостью созидания. Под их общими усилиями шкура начала «сдаваться». Она светлела, становилась бархатистой и мягкой, как летняя трава.
— Уль, — вдруг заговорила Ингрид, продолжая мерно водить скребком, — а когда мы найдем шамана… когда все это закончится… где бы ты хотел остановиться?
Ульф на мгновение задумался. Раньше его домом было племя, его домом была дорога.
— Я не знаю. Там, где зверь идет на водопой, и где скала закрывает от ветра. А ты?
Ингрид улыбнулась, и ее взгляд устремился куда-то сквозь стены их навеса, в неведомое будущее.
— Я видела во сне долину. Далеко к югу, где Ура-Ал становится ниже. Там есть река, которая не замерзает до самой середины зимы, и много кедровника. Там мы могли бы поставить крепкий чум. Не временный, как этот, а настоящий. С очагом посередине, чтобы дым уходил в небо, а не ел глаза. Я бы посадила вокруг колючие кусты с красными ягодами…
Она говорила, а Ульф слушал, и в его воображении эта долина обретала плоть и кровь. Он видел, как он возвращается с охоты к этому чуму, видел дым, поднимающийся над кедрами, и знал, что там его ждет она. Это было уже не просто выживание — это была мечта о доме, о месте, где они будут не изгнанниками, а хозяевами своей судьбы.
— Мы найдем твою долину, Ингрид, — твердо сказал он. — Если она есть под этим небом — мы ее найдем.
К обеду шкура была закончена. Она была великолепна — огромная, теплая, пахнущая чистотой и их общим трудом. Ульф аккуратно сложил ее и закрепил на волокушах поверх остального груза.
— Пора, — сказал он, оглядывая небо. — Туман рассеивается, нужно пройти еще несколько лиг до заката.
Когда они вышли из укрытия и начали собираться в путь, Ульф невольно засмотрелся на Ингрид. Она поправляла лук за спиной, проверяла крепления на унтах. И в том, как она стояла, что-то изменилось. Ее левое колено все так же привычно подворачивалось внутрь, и она по-прежнему припадала на ногу при каждом движении — эта отметина судьбы останется с ней навсегда. Но в ее осанке больше не было прежней приниженности.
Она не втягивала голову в плечи, не опускала глаза в снег, словно извиняясь за свое существование. Теперь она стояла прямо, ее подбородок был поднят, а взгляд — ясен и тверд. В ней появилось то спокойное достоинство, которое бывает только у людей, знающих, что их любят и ценят. Хромота больше не делала ее слабой; она казалась лишь особенностью ее походки, как изгиб русла у горной реки.
Ульф подал ей руку, помогая преодолеть первый крутой подъем от их стоянки. Ингрид оперлась на его ладонь, и он почувствовал, как уверенно она держится.
— Идем, Уль, — сказала она, улыбнувшись ему. — Путь долог, но мне кажется, горы сегодня стали немного ниже.
Он хмыкнул, впрягаясь в лямки волокуш. Горы остались прежними, но они сами стали другими. Впереди их ждали вечные снега, опасные перевалы и загадочный старец, но сейчас, шагая по хрустящему насту Ура-Ала, Ульф знал: из всех сокровищ древних, что он мог бы найти в этих льдах, самое ценное он уже держит за руку. И никакая буря не сможет отобрать у него это новое, удивительное чувство дома, которое они построили вдвоем среди ледяной пустыни.
День начался с тяжелого, упорного труда. Солнце, едва пробившись сквозь пелену облаков, не грело, а лишь слепило, отражаясь от бескрайних снегов Ура-Ала. Под полозьями волокуш снег не просто хрустел — он издавал натужный, жалобный скрип, похожий на стон самого камня.
Ульф шел впереди, низко наклонившись и впрягшись в кожаные лямки. Каждое движение давалось ему с трудом: груз оленьего мяса, шкуры и даров для шамана тянул назад, вгрызаясь полозьями в рыхлый наст. Его дыхание вырывалось из груди густыми белыми клубами, иней густо покрыл бороду и брови, превращая лицо охотника в суровую маску северного духа.
Путь был мучительно медленным. Ингрид шла чуть позади, стараясь попадать в его глубокие следы. Она видела, как вздуваются жилы на шее Ульфа, как напрягается его спина под тяжелыми шкурами. В какой-то момент, когда волокуши особенно глубоко зарылись в снег на небольшом подъеме, она решительно шагнула вперед.
Не говоря ни слова, она перехватила свободный край лямки и навалилась всем своим весом, помогая вытащить груз. Ульф вздрогнул, хотел было остановить ее, обернувшись с протестом в глазах — он все еще по привычке стремился оградить ее от любой тяготы. Но встретив ее твердый, решительный взгляд, промолчал. Он лишь чуть подвинулся, освобождая ей место рядом с собой.
Теперь они шли в паре. Две тени на белом полотне гор, связанные одной упряжью. Снег скрипел под их общими усилиями, и этот ритмичный звук стал биением их общего сердца. Говорить не хотелось — морозный воздух обжигал горло, а силы были нужны для каждого шага. В этой тишине заговорили их мысли.
Ульф чувствовал тепло ее плеча совсем рядом. «Она не просто идет за мной, — думал он, мерно толкаясь ногами в снег. — Она тянет эту ношу вместе со мной. Раньше я думал, что буду ее щитом, ее единственной опорой. Но теперь я вижу… она сама — моя опора. Без нее этот груз был бы просто мясом и костями, а с ней — это наше будущее». Он чувствовал странную гордость от того, как уверенно она держит лямку, несмотря на свою хромоту и хрупкость.
Ингрид же в эти минуты чувствовала, как ее собственная сила прибывает от близости Ульфа. «Как он терпелив, — думала она, глядя на его мощный профиль. — Другой бы уже проклинал тяжелую ношу или слабую спутницу. А он идет, как идет само время — неумолимо и верно. Я не позволю ему нести все одному. Моя нога может спотыкаться, но мои руки крепки, а сердце больше не знает страха».
Во время короткой остановки, чтобы перевести дух, Ингрид внимательно посмотрела на полозья волокуш, к которым плотно прилип подтаявший и замерзший снег.
— Уль… — голос ее был хриплым от холода, но ясным. — Путь идет тяжело. Снег липнет к дереву, словно злой дух за пятки держит. Нам нужно облегчить дорогу.
Ульф вытер пот со лба замерзшей рукавицей.
— Горы не дают легких троп, Ингрид. Придется терпеть.
— Нет, — она чуть улыбнулась, и в ее глазах блеснула та самая острая искра ума, которую Ульф начинал ценить все больше. — У нас есть жир оленя. Если мы разведем небольшой огонь и растопим его, а потом густо смажем полозья… жир не даст снегу хвататься за дерево. Волокуши будут скользить, как по гладкому льду озера. Мы сбережем силы, и путь станет быстрее.
Ульф замер, глядя то на нее, то на забитые снегом полозья. Он был опытным охотником, он знал тысячи примет леса, но эта простая и мудрая мысль никогда не приходила ему в голову. В племени всегда считали, что тяжелый труд — это доля мужчины, и его нужно просто превозмогать грубой силой.
— Жир… — медленно повторил он, и по его лицу расплылась широкая, искренняя улыбка. — Ингрид, твой разум видит тропы там, где я вижу только стены.
Он посмотрел на нее с таким восхищением, что она невольно смутилась. В этом взгляде не было жалости, в нем было признание ее превосходства в смекалке.
— Ты права, — сказал он, уже начиная сбрасывать суму, чтобы достать огниво. — Твои слова стоят дороже десяти сильных рук. Мы сделаем это прямо сейчас.
Пока Ульф разводил крохотный, экономный костер, чтобы растопить кусок жира в каменной плошке, он снова и снова ловил себя на мысли: «Какая удача, что старейшины оказались так слепы. Они выбросили драгоценный камень, решив, что это простой булыжник. И теперь этот свет принадлежит только мне».
Через некоторое время, когда смазанные жиром полозья коснулись снега, волокуши действительно пошли легче, словно сбросили половину своего веса. Ульф и Ингрид снова впряглись в лямки, и теперь их шаг стал бодрее, а скрип снега под полозьями превратился в легкое, победное шуршание.
Они уходили все выше в горы, оставляя позади долины прошлого. Путь все еще был долог, но теперь они знали: у них есть не только сила Ульфа и меткость Ингрид, но и их общая мудрость, способная превратить даже тяжелое испытание в уверенное движение к цели. Ингрид шла рядом, чуть припадая на ногу, но ее голова была поднята высоко, а руки крепко сжимали ремень — она была не ведомой, она была равной. И в этом была самая большая победа этого дня.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.