Предыдущая глава:
Утро над Ура-Алом занялось тихое, пронзительно-ясное. Солнце еще не показалось из-за острых пиков, но небо уже окрасилось в нежный цвет спелой клюквы, и каждая снежинка на склонах вспыхнула, как крохотный алмаз. Воздух был настолько чистым и морозным, что казался хрупким, готовым лопнуть от любого громкого звука.
Ингрид хлопотала у костра. Дым от свежих веток тянулся ровной серой лентой вверх, к застывшему небу. Она снова жарила мясо, и шипение жира на углях было единственным звуком, нарушавшим величие горной тишины.
Ульф подошел к ней, поправляя на плече ремень своего тяжелого топора. Он долго смотрел, как она ловко переворачивает куски оленины, а потом присел рядом на корточки.
— Ингрид, — начал он, и голос его звучал по-особенному мягко. — Я решил. Нам нельзя уходить сегодня. Мы останемся здесь на несколько солнц.
Девушка подняла на него свои темные глаза, в которых отражалось пламя.
— Но разве нам не нужно спешить к шаману, Уль? Путь неблизкий, а холод не ждет.
— Ждет, — серьезно ответил Ульф. — Холод всегда ждет. Но я видел, как ты дрожала этой ночью. Хоть ты и говоришь, что тебе тепло, но я-то видел… — он отвел взгляд на заснеженные склоны. — Нам нужны волокуши. На плечах оленя не унесешь, а бросать дары нельзя. И шкуру… её надо очистить от жира и жил, размять, пока не застыла ледяным комом. Она станет твоей постелью. Я не хочу, чтобы ты снова мерзла на голых камнях.
Ингрид почувствовала, как к горлу подступил теплый комок. Он заботился не о скорости пути, а о ее сне, о ее теле, которое другие считали лишь обузой.
— Спасибо, — прошептала она, и в ее взгляде было столько нежности, что Ульф поспешно поднялся, скрывая смущение за работой.
После завтрака тишину ущелья нарушил мерный, звонкий стук топора. Ульф ушел чуть ниже по склону, к низкорослым, кряжистым деревьям. Он выбирал самые крепкие стволы, обрубал ветки, готовя длинные жерди для волокуш — тех самых скользящих носилок, что должны были принять на себя груз их новой жизни.
Ингрид не могла сидеть без дела. Она видела, как Ульф отбрасывает в сторону гибкие ветви и густые лапы хвои, считая их мусором. Для нее же это был строительный материал.
— Уль, дай мне свой малый нож и тот топорик, что на поясе, — попросила она, подойдя к нему.
Получив инструмент, она принялась за работу. Пока Ульф ладил крепления для волокуш, связывая жерди полосками сыромятной кожи, Ингрид сооружала их первый общий «дом». Она сплетала каркас из тонких веток, втыкая их в расщелины камней под навесом скалы. Ее пальцы двигались быстро, ловко. Она укрывала остов густым, пахучим лапником, создавая плотную кровлю, способную удержать тепло костра и защитить от колючего снега.
В какой-то момент Ингрид замерла, прислушиваясь. Издалека, со стороны замерзшего русла реки, донесся протяжный, тоскливый вой. Один голос, потом другой… и тишина.
— Слышал? — она посмотрела на Ульфа. — Волки. Совсем близко.
Ульф на мгновение перестал тесать дерево. Он поднял голову, принюхался к ветру, а потом уверенно кивнул.
— Слышал. Но не бойся. Духи предков сейчас смотрят на нас, Ингрид. Видишь, как стих ветер? Как солнце освещает наш путь? Они благосклонны к тем, кто нашел в себе силы уйти. Они уводят стаи в сторону, подальше от нашего огня.
— Хотелось бы верить, — она улыбнулась, и работа снова закипела.
К середине дня дело было сделано. Перед укрытием стояли надежные, крепкие волокуши, а под сводом скалы красовался уютный навес из хвои. Они оба тяжело дышали, но это была приятная усталость.
Глядя на плоды их общего труда, Ульф вдруг осознал то, чего не понимал в племени. Раньше работа была обязанностью, способом не умереть с голоду. Теперь же каждое движение — его топора или ее ножа — было наполнено смыслом. Они заботились не о себе. Он строил для нее, она — для него. И в этом простом созидании рождалось что-то необъяснимо мощное, объединяющее их крепче, чем любые законы старейшин. Они больше не были двумя одиночками. Они были парой, создающей свой мир среди вечных льдов.
Ульф посмотрел на Ингрид. Ее щеки разрумянились от работы, на волосах блестели капли растаявшего инея. Она закончила настилать хвойные лапы внутри навеса и обернулась к нему, сияя радостью.
— Теперь нам не страшен даже самый лютый буран, Уль.
Он молча кивнул, чувствуя, как в груди разливается странное, незнакомое тепло.
— Теперь, — сказал он, — пора браться за шкуру. Она должна стать мягкой, как облако, прежде чем мы двинемся дальше.
После трапезы, оставившей во рту приятное послевкусие жареной оленины, они принялись за шкуру. Солнце уже перевалило за зенит, но холод все еще цепко держался за скалы. Обработка шкуры — дело долгое и кропотливое. Ульф разложил ее на ровном камне, прижимая края тяжелыми булыжниками. Он достал свой большой скребок из оленьего рога, острый и зазубренный, и принялся тщательно соскабливать остатки жира и мяздры с внутренней стороны.
Ингрид, как и прежде, была рядом. Ее тонкие пальцы, проворные и точные, подчищали то, что пропускал Ульф, используя маленький нож. Она убирала самые мелкие жилки, чтобы шкура получилась чистой и податливой. Работа была грязной, липкой, но они делали ее слаженно. Запах сырой шкуры смешивался с ароматом хвои из их нового навеса и легким дымом от костра.
— А отец мой говорил, — произнесла Ингрид, аккуратно соскребая тонкий слой жира, — что шкура, которую не ободрать сразу, становится жесткой, как лед. И никакие усилия потом не помогут ее размягчить.
Ульф кивнул, его взгляд был сосредоточен на работе.
— Старый Ким прав. Так и с человеком. Если душа замерзнет, потом ее не согреть.
Ингрид подняла на него глаза, и их взгляды встретились над тушей зверя. Ее щеки были испачканы, но взгляд светился каким-то новым, внутренним светом.
— Знаешь, Уль… я раньше не задумывалась об этом. Но сейчас, когда ты говоришь про замерзшую душу… — она вдруг замерла, скребок выпал из ее ослабевших пальцев. Глаза ее округлились, расширились, в них промелькнуло такое удивление, что Ульф вскинул голову.
— Что случилось, Ингрид? Зверь? — Он мгновенно насторожился, рука инстинктивно потянулась к топору.
— Нет, Ульф, — прошептала она, и голос ее дрожал от внезапного осознания. Она смотрела на него так, будто увидела впервые.
— Нет… это не зверь. Я… я только сейчас поняла. С того дня, как мы ушли… со мной не было ни одного случая внезапного сна.
Она сделала паузу, не в силах сразу закончить мысль, переводя дыхание.
— Не было… внезапного сна. Ни разу. Ни разу я не провалилась в эту черноту. Ни разу не уснула посреди дня, не упала, не потеряла себя. Ни разу!
Ее голос повысился от изумления и радости. Ингрид была ошеломлена. Это было настолько привычной частью ее жизни, что она даже не замечала его отсутствия.
Ульф смотрел на нее, и его сердце на мгновение остановилось, а потом забилось с утроенной силой. Он медленно опустил руку и положил скребок. Он видел, как она всегда боролась с этим недугом, как ее тело предавало ее в самый неподходящий момент. И сейчас… не было.
Он ближе подсел к ней, взял ее за плечи. В его глазах отражался трепет.
— Значит… значит, то, что я тебе говорил, правда, Ингрид. Ты ведь не была обузой. Ты была одинокой. А теперь… теперь ты не одна.
Он осторожно, но крепко прижал ее к себе. Ее голова опустилась ему на плечо. В этот момент Ульф чувствовал небывалый прилив тепла. Не только от костра или солнца, но от того, что его выбор, его вера в эту женщину оказалась не напрасной. Его сердце ликовало. Ее болезнь, ее проклятие, которое племя использовало как оружие против нее, теперь отступило. Просто потому, что она нашла свой покой. С ним.
— Я… я не знаю, что сказать, Ульф, — ее голос был приглушен его меховым воротником. — Я думала, это моя судьба. А ты… ты все изменил.
Ульф погладил ее по волосам.
— Твоя судьба не в болезни, Ингрид. Твоя судьба — здесь, со мной. И мои руки, мои глаза, мой топор — всегда будут рядом. Теперь твой огонь горит ярко, и я не позволю ему погаснуть. Никто не посмеет его погасить.
Над ними, в безоблачном небе Ура-Ала, висел одинокий, безмолвный орел. Морозный воздух звенел от тишины, но в этой маленькой пещере, у запаха сырой шкуры и тлеющего костра, горел новый, живой огонь — огонь взаимной веры и зарождающейся, мощной любви, которая уже начинала творить чудеса.
Они сидели так долго, прижавшись друг к другу на холодных камнях Ура-Ала, и тепло их тел казалось сейчас сильнее, чем жар любого костра. Ульф чувствовал, как дрожь Ингрид постепенно утихает, сменяясь спокойным, ровным дыханием.
В голове Ингрид в эти минуты мысли текли медленно и ясно, подобно чистой воде горного ручья. Она вспоминала лица старейшин, суровый голос вождя и те слезы, что она пролила, перед уходом из поселения. Теперь все это казалось ей не проклятием, а странным, пугающим, но необходимым благословением. Если бы не изгнание, она бы так и осталась «Подломленной», живущей в вечном страхе перед насмешками. Она никогда бы не узнала, что этот могучий мужчина, чей топор заставлял трепетать врагов, может быть таким нежным.
«Это был путь, — думала она, закрыв глаза. — Каждое звено в цепочке: и моя болезнь, и костер, который потух на посту, и гнев племени — все это вело меня сюда. К этому человеку. К этой свободе от внезапного сна, который больше не крадет мои дни». Она поняла, что теперь начинается ее истинная жизнь, о которой она не смела и мечтать, пока была частью племени.
Но работа не ждала. Солнце начало клониться к вершинам, и им нужно было закончить со шкурой. Они снова взялись за скребки. Работа спорилась: Ульф сильным нажимом снимал последние слои мяздры, а Ингрид точными движениями подчищала края.
Вокруг них начали собираться горные птицы и мелкие зверьки, привлеченные запахом свежего жира. Ингрид, чья душа теперь была полна радости, то и дело бросала обрезки мяса и кусочки жира пернатым нахлебникам. Одна смелая птица с ярко-синими перьями подлетела совсем близко, выхватив лакомство почти из рук девушки.
Ингрид звонко рассмеялась. Этот звук отразился от скал и наполнил ущелье жизнью. Ульф замер, глядя на нее. Для него этот смех не был похож ни на что, слышанное прежде. Этот звук был для него краше, чем весенняя капель или пение лесного ручья, пробивающегося сквозь ледяной панцирь. Этот смех был как первое дыхание тепла после бесконечной зимы — он согревал его изнутри лучше, чем шкуры или огонь.
К вечеру, когда тени стали длинными и синими, шкура была очищена. Она стала чистой, пахнущей жиром и свежестью. Они немного размяли ее, чтобы она не застыла к утру, и перенесли под свой новый навес.
Ужин проходил в тихом уюте их маленького жилища. Оленину они ели не спеша, наслаждаясь теплом костра.
— Знаешь, Уль, — сказала Ингрид, грея руки о чашу с горячим отваром из хвои, — я сегодня впервые не боюсь ночи. Раньше я боялась закрывать глаза, потому что не знала, проснусь ли я завтра той же Ингрид, или внезапный сон снова заберет у меня часть жизни. А теперь я знаю: ты здесь. И даже если я усну, ты будешь сторожить мое утро.
Ульф посмотрел на нее сквозь пламя. Его лицо было спокойным и суровым, но в глазах светилась та самая преданность, которую не нужно доказывать словами.
— Тебе больше не нужно бояться, — коротко ответил он. — Я буду здесь. И завтра, и во все солнца, что нам суждено пройти по Ура-Алу. Мы дойдем до шамана, Ингрид. Мы узнаем тайну этого знака на моем поясе. Но главную тайну мы, кажется, уже нашли.
Они долго сидели в тишине, слушая, как где-то далеко в горах трещат от мороза старые кедры, и чувствовали, что этот маленький навес из хвои — самое надежное место во всем огромном, замерзшем мире.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.