Глава 19: Прыжок в ночь
Ибрагим приехал к общежитию, когда зимнее небо уже налилось густой, чернильной синевой. Снег всё падал — крупный, липкий, первый настоящий снег в этом году. Он ложился на плечи, на капот машины, на асфальт, заметая следы, стирая границы между днём и ночью.
Лейла ждала его у окна. Увидев знакомые фары, она выбежала вниз, даже не накинув пальто. Встретила его в дверях — растрёпанная, бледная, с красными от бессонницы глазами.
— Ну что? — выдохнула она. — Что они решили?
Ибрагим взял её за руки. Пальцы у неё были ледяные.
— Его отправляют. Сегодня вечером. Швейцария, закрытая клиника. На год, на два — сколько понадобится.
Лейла смотрела на него, и в её глазах смешались облегчение и недоверие.
— Просто… отправляют? И всё? — голос её дрогнул. — Никакой полиции, никакого суда, ничего?
— Его отец… — Ибрагим помолчал, подбирая слова. — Он знал. Про Кисловодск, два года назад. Там была другая девушка. Её братья его избили. Сказали: убьём, если повторится. Тогда отец обещал, что всё будет под контролем. И вот — не сдержал обещания.
Лейла закрыла глаза. Прислонилась к дверному косяку.
— Значит, мы просто… отдали его врачам. А он вернётся. Вылеченный. И всё начнётся снова.
— Не вернётся, — твёрдо сказал Ибрагим. — Я не позволю.
Она открыла глаза и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты не сможешь всю жизнь стоять между мной и ним. Никто не сможет. Есть только один способ остановить такого человека — но он противозаконный. Или ты должен быть сильнее его во всём. А он силён не собой, а своим отцом. Своими деньгами. Своей безнаказанностью.
Ибрагим молчал. Что он мог ответить? Всё, что она говорила, было правдой.
Они поднялись в её комнату. Лейла накинула на плечи плед, села на кровать, обхватила себя руками. Ибрагим опустился на стул напротив.
— Я получила сообщение, — вдруг сказала она. — Ночью, когда ты уехал.
Она протянула ему телефон. Ибрагим прочитал короткие, страшные строчки, и его лицо окаменело.
«Ты прыгнула в окно. Я видел. Ты хотела к нему. А должна была остаться со мной. Ты ещё пожалеешь об этом прыжке».
— Когда ты кричала мне… — начал он.
— Да. Он видел. Или кто-то из его людей. — Лейла говорила тихо, без истерики, просто констатируя факт. — Он всегда всё видит. Даже сейчас, когда его увозят, он, наверное, знает, что мы здесь сидим и говорим о нём.
— Я отвезу тебя к маме, — сказал Ибрагим. — Или мы уедем вместе. В другой город. Найдём работу, будем жить тихо. Он не сможет нас найти.
Лейла покачала головой.
— Ты правда в это веришь? У него есть связи везде. А если не у него, так у его отца. И мы будем всю жизнь бегать, прятаться, оглядываться. Я не хочу так жить. — Она подняла на него глаза. — И ты не захочешь.
Он знал, что она права. Это бесило больше всего.
— Что же нам делать? — вырвалось у него. — Сидеть и ждать, когда он вернётся и снова попытается тебя убить?
— Бороться, — просто ответила Лейла. — Не бежать, не прятаться. Бороться. У него есть деньги и власть, но у нас есть правда. И мы не одни. Твой отец теперь знает. Его отец — и тот признал свою вину. Это уже не тайна. Это уже не «личное дело семьи». Если он снова появится, мы пойдём в полицию, к журналистам, куда угодно. У него будет репутация насильника. Его отцу придётся выбирать между сыном и своим именем. Может быть, это его остановит.
Ибрагим смотрел на неё и поражался. Всего несколько часов назад её душили, она едва не потеряла сознание, её вырвало на гравий от шока. А сейчас она сидела и спокойно, расчётливо выстраивала линию обороны. Без слёз, без истерик, без привычного для жертв паралича воли.
— Я люблю тебя, — сказал он вдруг. Слова вырвались сами, без спроса. — Ты знаешь.
Лейла улыбнулась — слабо, уголками губ.
— Знаю. — Она помолчала. — Я тоже тебя люблю. И поэтому не хочу, чтобы ты всю жизнь нянчился со мной, как с больным ребёнком. Я не больная. Я сильная. Просто мне нужно время, чтобы снова в это поверить.
Он встал, подошёл к ней, сел рядом. Осторожно, боясь причинить боль, обнял её за плечи. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его свитер.
— Знаешь, — тихо сказала она, — я всегда думала, что настоящая любовь — это когда тебя носят на руках, дарят цветы и говорят комплименты. Аслан мне всё это давал. Внешне. А внутри было пусто и страшно. А с тобой — никаких цветов, никаких ресторанов. Только чай на кухне и твои чертежи. Но я чувствую себя… живой. Настоящей. Как будто я не вещь, которую можно купить или отнять.
Ибрагим молча гладил её по голове. За окном всё падал снег — белый, бесконечный, заметающий следы. Следы его машины, следы её отчаяния, следы пальцев на её шее.
— Я тебя не отдам, — сказал он тихо. — Ни ему, ни страху, ни прошлому. Что бы ни случилось.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. На её ресницах блестели слёзы — первые слёзы за этот бесконечный день.
— А если он вернётся? — спросила она. — Если клиника не поможет? Если он станет ещё злее?
— Тогда мы встретим его вместе, — ответил Ибрагим. — Вдвоём.
Она кивнула и снова уткнулась ему в плечо.
Внизу, у подъезда, кто-то вышел покурить. Свет фонаря выхватил из темноты одинокую фигуру, потом погас. Лейла вздрогнула — на мгновение ей показалось, что там стоит Аслан и смотрит на её окно.
Но это был просто случайный прохожий.
— Я должна тебе кое-что сказать, — прошептала она. — Про то сообщение. Про «прыжок в окно».
Ибрагим напрягся.
— Когда я вчера крикнула тебе, что не жалею… это был не просто крик. Это было обещание. Себе. Тебе. Что я не вернусь в ту клетку, из которой вырвалась. Что я выбираю тебя — и эту жизнь, простую, трудную, но настоящую. Это был мой прыжок в ночь. И я не жалею. Даже если он теперь знает. Даже если он будет мстить.
— Я не дам тебя в обиду, — глухо сказал Ибрагим.
— Я знаю. — Она взяла его руку, переплела пальцы. — Но дело не только в тебе. Я сама должна научиться защищаться. Не ножом — у меня его всё равно отобрали бы. А вот этим.
Она постучала себя по виску.
— Головой. Волей. Словом «нет», которое слышно даже сквозь его безумие.
Они сидели так долго. Снег за окном кончился, небо прояснилось, в разрывах туч показались звёзды — холодные, далёкие, равнодушные.
Телефон Ибрагима завибрировал. Сообщение от отца: «Улетел. Рейс в 21:30. Самолёт набрал высоту».
Он показал экран Лейле. Она долго смотрела на короткую фразу, перечитывала её снова и снова.
— Улетел, — повторила она. — Просто сел в самолёт и улетел. Как будто ничего не было.
— Ничего не было, — сказал Ибрагим. — Он не добился того, чего хотел. Это поражение. Для него — впервые в жизни.
— Но не последнее, — тихо добавила Лейла.
Ибрагим промолчал. Спорить с очевидным было бессмысленно.
Она встала, подошла к окну. В тёмном стекле отражалась комната: кровать, стол с книгами, два стула, они двое. Маленький, тёплый, живой мир, который они построили среди зимы и страха.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я всегда думала, что враги — это те, кто причиняет тебе зло. А Аслан… он не враг. Он поломанный человек. Его жалко. Но жалеть его — значит позволить ему продолжать ломать других. Я больше не буду его жалеть.
— А что ты будешь делать? — спросил Ибрагим.
— Жить, — ответила Лейла. — Учиться. Строить мосты — может быть, не бетонные, как ты, а человеческие. И помнить, что я сильнее, чем он думает.
Она обернулась и улыбнулась. Впервые за этот долгий, страшный день — настоящей, светлой улыбкой.
— Иди домой, — сказала она. — Твой отец, наверное, ждёт. И нам обоим нужно выспаться. Завтра начнётся новая жизнь.
Ибрагим поднялся, подошёл к ней, поцеловал в лоб.
— Завтра, — повторил он. — Я позвоню утром.
— Я знаю.
Он ушёл. Лейла осталась одна. Снова подошла к окну, смотрела, как его машина разворачивается во дворе, как фары выхватывают из темноты мокрый асфальт, как она исчезает за поворотом.
Телефон на столе молчал. Аслан улетел, и его сообщения больше не приходили. Пока.
Она легла на кровать, не раздеваясь, накрылась пледом. Закрыла глаза. И впервые за много недель уснула без страха. Потому что знала: утром Ибрагим позвонит, и день начнётся с его голоса. Потому что она сделала свой прыжок в ночь — и не разбилась.
Она упала в его руки. И они её поймали.
Этот снегопад был последним в этом году. Завтра выглянет солнце, и она увидит следы своих пальцев на стекле. А потом возьмёт тряпку и сотрёт их. Потому что прошлое должно оставаться в прошлом.
А впереди — только будущее.