— Заходите, заходите, что ж в дверях-то стоять! — голос ее звенел фальшивой, пронзительной бодростью. Она отстранила ошеломленную дочь, широко распахнула дверь. — Проходите в гостиную. Сейчас снимем пальто, поговорим, чайку попьем… и разберемся. Основательно разберемся.
Последнюю фразу она произнесла уже без всякой слащавости, вложив в слова всю накопившуюся за ночь стальную решимость. Сергей Николаевич кивнул, подхватил чемоданы. Мальчик Лешка робко переступил порог, озираясь по сторонам, как будто заходя в музей. Они прошли в коридор, а оттуда — в гостиную, где еще стояли коробки с вещами академика и горько пахло вчерашним скандалом и коньяком.
Варвара Филипповна закрыла дверь в квартиру. Ловушка захлопнулась. Но для кого? Для гостей? Или для них самих? Теперь всем предстояло в этом разобраться.
Гостиная в тот миг превратилась в немой спектакль, где каждый играл свою роль, не зная чужого текста. Пока Сергей Николаевич и Лешка, неловко примостившись на краю дивана, словно боялись оставить на нем отпечаток своего присутствия, Варвара Филипповна исчезла в спальне. Через мгновение оттуда донеслись приглушенные, но яростные звуки телефонного разговора.
— Наум? Это Варвара. Срочно к нам! Сейчас же! Безотлагательное дело! — ее голос, лишенный всякой панибратской мягкости, резанул металлом. — Что? Какое еще «после обеда»?! Через полчаса, Наум Михайлович, или я сама приду к вам в контору и устрою сцену, которую ваши коллеги будут помнить до пенсии! Понял?
Она щелкнула трубкой и вернулась в гостиную. Наталья в этот момент сбежала в ванную, чтобы умыться ледяной водой, отдышаться и хоть как-то привести в порядок дрожащие руки и опухшее, от выпитого вчера спиртного и от слез, лицо.
В комнате царило напряженное молчание. Лешка, сжавшись в комочек, скользнул взглядом по полкам, уставленным книгами и диковинными сувенирами из зарубежных поездок — свидетельствами жизни, в которой ему не было места. Его взгляд упал на массивный, в кожаном переплете альбом «Шедевры эллинистической скульптуры», лежавший на журнальном столике. Мальчик осторожно, почти благоговейно, потянулся к нему, открыл тяжелую обложку. Его пальцы, неуклюжие и немного грязноватые у ногтей, легонько коснулись глянцевой фотографии Дискобола.
— Положи на место! Немедленно! — рявкнула Варвара Филипповна, и в ее голосе прозвучала вся накопленная за десятилетия обида, обращенная не столько на ребенка, сколько на того, кто его привел. Она резко шагнула вперед и вырвала альбом из рук мальчика, хлопнув им по столу так, что взметнулось облачко пыли. — Это не игрушка! Вещи покойного беречь надо, а не чужими руками тыкать!
Лешка съежился еще больше, губы его задрожали, но он не заплакал, лишь уперся взглядом в свои поношенные кроссовки.
— Мама, зачем ты так?! — в дверях, с мокрыми от воды прядями волос, замерла Наталья. Ее собственный голос, хриплый от волнения, прозвучал для нее непривычно громко. Она подошла к Лешке, пытаясь сделать лицо мягче. — Он же ребенок. Просто посмотреть хотел. Леша, ничего страшного, — она назвала его по имени, и это далось ей с трудом. — Этот альбом тяжелый. Там, на нижней полке, есть книги про космос, про динозавров… Хочешь, принесу?
Мальчик молча покачал головой, не поднимая глаз. Варвара Филипповна поджала губы и уставилась на Сергея Николаевича, сложив руки на груди.
— Ну-с, господин… Смирнов, кажется? Пора бы и объясниться. Кто вы такой? И откуда этот… мальчик? И каким ветром вас, простите за выражение, к нам занесло с чемоданами?
Сергей Николаевич вздохнул, как человек, который много раз прокручивал в голове этот разговор. Он сидел прямо, не сутулясь, его спокойствие было словно броней.
— Варвара Филипповна, Наталья Ильинична… Поверьте, для нас этот визит тоже не из легких. Я был учеником Ильи Васильевича. Более того, считаю, что многим ему обязан — и в науке, и в жизни. Поэтому, когда у него несколько лет назад случилась… крайне сложная личная ситуация, я счел своим долгом помочь.
— Ситуация? — язвительно перебила Варвара Филипповна. — Вы про любовницу, что ли? Так не томите, рассказывайте уже. Какая стер...ва соблазнила моего праведника?
Сергей поморщился, но продолжил ровным тоном.
— Она была одной из его аспиранток. Талантливой, но… очень амбициозной и не слишком разборчивой в средствах. Через некоторое время после того, как их… связь прекратилась, она появилась с младенцем на руках. Утверждала, что это сын Ильи Васильевича. Требовала помощи, угрожала скандалом, который разрушит его репутацию в академических кругах.
— А он и поверил? — с горьким смехом спросила Наталья.
— Сначала, конечно, нет. Был в шоке, в ярости. Но потом… была проведена генетическая экспертиза. — Сергей Николаевич открыл кожаный портфель, достал оттуда аккуратный прозрачный файл и протянул его Наталье. — Вот копия заключения. Оригинал, естественно, тоже имеется.
Наталья машинально взяла листок. Сухие, казенные строки, печати, проценты совпадения… А внизу — имя: «Сушников Алексей Ильич». Она посмотрела на мальчика. Алексей. Лешка. Ее брат. Вероятно, Сушников – фамилия его матери. Бумага задрожала в руках.
Варвара Филипповна, не выдержав, выхватила документ, пробежала глазами, и лицо ее исказилось гримасой такой боли и гнева, что Наталье стало страшно.
— Так-так-так… — зашептала она, а потом голос ее сорвался на вопль. — Под..ец! Старый, седой под..ец! И всю эту комедию молча разыгрывал! Пока я ему носки стирала и обеды к его приходу готовила, он… он на сторону отвлекался! Студенток… со студентками нежился!
— Мама, перестань, — слабо попыталась остановить ее Наталья, но та не слышала.
— Так что же дальше? — Наталья перевела взгляд на Сергея, стараясь сосредоточиться на фактах, а не на хаосе чувств. — Он признал его?
— Признать публично — значило разрушить вашу семью, свой статус, — тихо сказал Сергей. — Но он начал помогать деньгами. Снял для них хорошую квартиру, обеспечил. И… постепенно привязался к мальчику. Он ездил к сыну, когда мог, привозил игрушки, книги. Называл его… «молодой исследователь». Лешка для него стал… тайной радостью и огромной виной.
— А мать? — спросила Наталья.
Сергей Николаевич тяжело вздохнул и посмотрел на Лешку, который, казалось, весь ушел в себя, слушая этот разговор о себе, как о постороннем.
— Для нее Леша никогда не был сыном в полном смысле. Скорее, инструментом, возможностью комфортно жить за счет академика. А потом, когда ему было восемь, она встретила другого мужчину. И просто… уехала. Оставила смс Илье Васильевичу, что «груз снимаю с себя», и исчезла. Ребенка одного одного в съемной квартире.
— Бросила? — ахнула Наталья, и ее сердце сжалось от внезапной острой жалости, которую она тут же попыталась задавить. Нельзя же жалеть его! Он причина всех бед!
— Совершенно верно. Илья Васильевич был в отчаянии. Он не мог взять ребенка к себе, не раскрыв все вам, но и бросить не мог. Я… предложил помощь. Оформил временную опеку. К тому времени я уже несколько лет жил один… жена умерла, детей у нас не было. Так Леша оказался со мной.
В этот момент в квартире прозвучал звонок. Варвара Филипповна бросилась открывать. На пороге стоял Наум Михайлович Альперин — невысокий, аккуратный, с умными, усталыми глазами за толстыми линзами очков. Он вошел, кивнул Наталье, тяжело взглянул на Сергея и мальчика.
— Ну, Варя, я здесь. Объясняй, что за пожар.
— Пожар?! — закричала Варвара Филипповна, тыча пальцем в сторону гостей. — Вот он, пожар! Подкидыш какой-то и его… смотритель! Утверждают, что Илья свою долю ему подарил! И ты, Наум, ты что, знал?! Ты, друг нашей семьи?!
Наум Михайлович снял очки, устало протер переносицу.
— Знать-то знал, Варвара Филипповна. Илья ко мне приходил. В слезах, в растерянности. Друг он мне был, да. И я как юрист помог ему оформить дарственную правильно, без подводных камней. Как друг… я не мог ему отказать. И не мог предать его доверие, проболтавшись вам. Это было его решение. Его вина. И его попытка как-то загладить ее перед ребенком.
— Перед ребенком загладить?! А передо мной? Перед Наташей?! — Рыдания, наконец, прорвались наружу. Варвара Филипповна разрыдалась — громко, надрывно, по-бабьи, вытирая лицо краем фартука. — Мы ему всю жизнь отдали! А он… он…
— Пойдем, Варя, успокойся, — мягко, но настойчиво Наум Михайлович взял ее под локоть и повел на кухню. — Сейчас валерьяночки капнем, все обсудим. Ты не одна.
Дверь на кухню прикрылась, приглушив звуки ее плача. В гостиной повисла тягостная, неловкая тишина. Лешка снова взял альбом, но не открывал, а просто гладил ладонью кожаную обложку. Наталья опустилась в кресло напротив Сергея.
— Что же вам от нас нужно? — спросила она устало и растерянно. — Вы привезли документы, показали. Доля за ним. Что дальше? Выселить нас не можете, мы тоже совладельцы.
Сергей Николаевич вдруг смутился. Его уверенность куда-то испарилась.
— Наталья Ильинична… Мы приехали не выселять. Мы приехали… просить временного приюта. У нас в квартире — в моей квартире, где мы с Лешей живем, — случилось ЧП. Прорвало трубы у соседей сверху. Нас залило капитально. Ремонт предстоит долгий. Пару дней мы жили в гостинице, но это дорого и… неудобно. А потом Лешка… — он посмотрел на мальчика, и в его глазах мелькнула теплая искорка, — Лешка сам сказал: «А давай поедем к Наташе. Папа говорил, что у меня есть сестра Наташа. Она добрая и талантливая, пишет книги. Она нас пустит».
У Натальи перехватило дыхание. Словно кто-то сжал ей горло. «Папа говорил… добрая… талантливая… пишет книги». Отец? Говорил о ней так? Этому мальчику? Он никогда-никогда в жизни не сказал ей самой ничего подобного. Ее всегда оценивали, критиковали, ставили в пример других. А этому чужому ребенку он рассказывал, что у него есть добрая сестра-писательница?
Слезы хлынули сами, тихие, горькие и очищающие. Она не пыталась их сдержать. Сидела и плакала, глядя в пол, чувствуя, как годами копившаяся горечь вымывается этим потоком.
И тут произошло неожиданное. Лешка осторожно положил альбом, подошел к ней, сел на край кресла рядом и положил свою руку ей на голову. Потом неловко, но очень бережно погладил по волосам, как, наверное, иногда гладил его сам Сергей.
— Не плачь, Наташа, — тихо сказал он. Его голос был хрипловатым, лишенным сюсюканья. — На меня тоже моя мама кричала и не любила. Но теперь она уехала. А у тебя теперь я есть. Хочешь, я буду тебя любить. У меня хорошо получается молчать и никому не мешать.
Этот наивный, страшный в своей детской логике «деловой подход» к любви разорвал что-то в груди Натальи окончательно. Она не выдержала, обхватила мальчика и прижала к себе, плача уже не от горя, а от какой-то невероятной, щемящей нежности и боли за них обоих — за него, брошенного, и за себя, недолюбленную.
В этот момент с кухни вышла Варвара Филипповна. Следы слез были тщательно смыты, лицо — снова каменная маска. Увидев дочь, обнимающую мальчика, ее будто током ударило.
— Что это за безобразие?! Наталья, отпусти его немедленно! — закричала она. — Господин Смирнов, вы получили что хотели? Документы мы видели. А теперь — добро пожаловать за порог! Убирайтесь в свою нору и не морочьте нам голову!
Сергей Николаевич встал. В его осанке появилась твердость.
— Варвара Филипповна, часть этой квартиры по закону принадлежит Алексею. Мы имеем полное право здесь находиться. Хотя бы временно, пока не решим жилищный вопрос. Мы не хотим ссор. Но и выгонять нас вы не можете.
— Ах, так?! Милости просим, значит, к нам на шею сесть?! Да я…
— Мама, хватит, — тихо, но очень четко сказала Наталья. Она отпустила Лешку, встала. Глаза ее были красными, но взгляд — твердым. Впервые за много лет она смотрела на мать не как на грозную силу, а как на такого же запутавшегося, несчастного человека. — Они останутся. Поживут в папином кабинете. Там диван-кровать есть.
— Ты с ума сошла?! В кабинете Ильи?! Да я не позволю…
— Это уже решила я, — перебила Наталья. Ей было страшно противоречить, но новый, странный импульс — ответственность за этого мальчика, за эту нелепую ситуацию — был сильнее страха. — Пойдемте, Сергей Николаевич, Леша, покажу вам комнату.
Так и началось это странное, немыслимое сожительство. Варвара Филипповна кипела, как скороварка. Она хлопала дверями, громко возмущалась на кухне, обращаясь к портрету покойного мужа, ставила на стол минимально необходимое количество приборов, игнорируя «нахлебников».
А Наталья… Наталья словно пробудилась от долгой спячки. Утром она, к собственному удивлению, вставала раньше всех и, еще не отдавая себе отчета, начинала готовить завтрак — кашу, омлет, бутерброды.
Однажды, когда Сергей, вечно спешащий на работу в институт, в панике искал ключи, он осторожно спросил: «Наталья Ильинична, не смогли бы вы сегодня отвезти Лешу в школу? У меня совещание, очень спешу».
Она согласилась. И, ведя за руку этого молчаливого, серьезного мальчика, слушая его скупой рассказ про урок биологии, она поймала себя на мысли, что уже почти неделю не думала о бутылке с коньяком в баре. Вечером того же дня, уложив Лешку спать (он засыпал только при свете настольной лампы и после того, как с ним хотя бы немного поговорят).
Однажды, вернувшись вечером в свою комнату, она прошла мимо старого, пыльного письменного стола и… остановилась. На столе лежали стопки исписанных листов, черновики ее незаконченного романа, над которым она давно махнула рукой. Она села. Провела пальцами по краю листа. Потом осторожно отодвинула стопку, достала чистый лист бумаги и… начала писать… письмо. Письмо отцу, которого не стало. Письмо, в котором были и гнев, и боль, и эти странные новые слова, пришедшие вместе с мальчиком в слишком большой куртке: «Папа, он так похож на тебя, когда молчит…когда смотрит задумчиво… он такой… такой»
Из приоткрытой двери кабинета доносился сдержанный смех Сергея, рассказывающего что-то Лешке. На кухне гремела посудой Варвара Филипповна, но уже не так яростно. А в комнате Натальи рождались слова. Медленно, робко, но они рождались. Жизнь, которую она считала законченной, вдруг обнаружила новый, совершенно неожиданный сюжет. И она, похоже, была не просто персонажем в нем. Она становилась его автором. Наталье захотелось продолжить написание своей книги и она точно знала, что теперь уж точно сделает это.
*****
Теперь Наталья каждую минуту отдавала своей работе. Вечерний свет, мягкий и золотистый, стелился по комнате Натальи. Она сидела за своим старым письменным столом, впервые за долгое время не чувствуя его пыльной отчужденности. Перед ней лежали исписанные листы — плод последних недель. Это были уже не просто черновики, а живая плоть истории, которая наконец-то обретала форму. Она раздумывала над сценой, где ее маленький герой-сирота впервые видит море, и пыталась уловить это смешение страха и восторга.
В дверь осторожно постучали.
— Наташа? Можно?
— Входи, Леш, — она обернулась и улыбнулась. Мальчик зашел, прикрыв за собой дверь. Он был в своих пижамных штанах с енотами и большой футболке Сергея, доходившей ему почти до колен. — Не спится?
— Не очень. Дядя Сережа работает за компьютером, а мне скучно, — он пожал плечами и присел на краешек кровати, смотря на разбросанные по столу листы. — Ты опять пишешь?
— Пытаюсь. Вот думаю, как описать море от лица человека, который его увидел впервые.
— Оно большое, — серьезно сказал Лешка. — И шумное. И пахнет… не знаю, как. Не как город. Мы с Сергеем ездили на море один раз. Я сначала испугался.
Он говорил просто, без затей, и его слова ложились прямо на страницу ее воображения, живее любых литературных изысков.
— Спасибо, — искренне сказала Наталья. — Это очень помогает.
Он помолчал, крутя в руках край футболки. Потом спросил тихо, не глядя на нее:
— Наташа… а почему бабушка Варя меня не любит?
Наталья вздохнула, отложив ручку.
— Она… она не тебя не любит, Леш. Она очень обижена на жизнь. На нашего папу. А ты… ты напоминаешь ей об этой обиде.
— Моя мама тоже была всегда обиженная, — тихо признался он. — На всех. На работу, на папу, когда он редко приезжал, мало денег давал, на меня… Кричала часто. Говорила, что я ей жизнь испортил. Но… я все равно по ней скучаю иногда. Это глупо?
Наталья почувствовала, как у нее сжимается горло….
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.