Сорок дней — срок, когда душа, как говорится, окончательно покидает земные пределы. А у живых появляется странное ощущение: будто наконец-то можно выдохнуть, перестать шептаться, снять черные платки и начать жить дальше. Вот только с чего начать, если вся прежняя жизнь была тесно связана с тем, кого нет?
В квартире академика Глобина пахло пылью, ладаном и яблочным пирогом. Запах был странный, слоеный, как сама жизнь в этих стенах. Варвара Филипповна, женщина с усталым, но все еще красивым лицом, затянутым в тугой пучок седых волос, методично вытряхивала содержимое ящиков письменного стола в большую картонную коробку. Каждое движение ее было резким, угловатым, будто она не складывала вещи, а хоронила их во второй раз.
— Папки, папки, бесконечные папки, — резал тишину ее тихий и ровный голос. — Всю жизнь в этих бумажках. «Экспериментальные данные по низкотемпературной плазме». На семью вообще внимания не обращал. Семья — это не эксперимент. Семью в пробирке не вырастишь.
Наталья, сидевшая на корточках у стеллажа с книгами, вздрогнула. В свои сорок она выглядела моложе, но в глазах стояла та же усталость, что и у матери, только приправленная обидой. Она аккуратно снимала с полки тяжелые тома в синих переплетах.
— Мам, ну что ты опять, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Сегодня сороковой день. Оставь отца в покое хоть после смерти. Может, без этого?
— Без чего? — Варвара Филипповна обернулась, в руках у нее замерла стопка исписанных листков. — Без правды? Он теперь святой стал? Академик. Светило. А дома-то каким был, Наташ? Кобелиной. Придет, поест, в кабинет — и щелк на замок. А то и вовсе на дачу сбежит, или к своим ученикам. На семью ему начхать было.
Наталья с силой поставила стопку книг на пол. Звук получился громкий, окончательный.
— Если бы ты работала, мама, хоть чем-то интересовалась, кроме борщей и соседских сплетен, он бы от тебя не сбегал! — слова вырвались, горячие и колкие, как будто она долго носила их в себе, а сегодня, в этот странно пахнущий день, они сами просились наружу. — Сидела дома, ждала, когда он с работы придет, как принц на белом коне. А зачем ждала? Чтобы плешь ему проесть! А он уставал! У него был огромный мир, а ты весь свой мир в эту квартиру запихнула и ждала, что он тут с тобой сидеть будет! Лучше уж с учениками, они хоть понимали, о чем он говорит!
Варвара Филипповна медленно опустила папки в коробку. Ее лицо побелело.
— Ах, вот как, — прошептала она. — Виновата я. Конечно. Это я виновата, что ты… что мы… — Она сделала шаг к дочери, и ее глаза, обычно потухшие, загорелись темным, старым огнем. — А ты? Ты-то чего добилась? В сорок лет — ни семьи, ни детей, с работы тебя уволили, живешь на моей шее! Я хоть академика вырастила, дом сохранила! Мы когда с твоим отцом познакомились, он кем был? Никем! Все благодаря мне! Не зря говорят: мужчина голова, а женщина - шея. Все от жены зависит! А ты? Ожидала, что твой принц приедет на белом коне? Так и не дождалась! Потому что от тебя — только скука и вечное нытье!
— Это из-за тебя! — Наталья вскочила, сжимая кулаки. Голос ее сорвался на крик, детский, истеричный. — Ты всегда! Всегда! «Куда ты собралась?», «Наташа, это несерьезно», «Ой, а вдруг не получится?», «Да кто тебя такую замуж возьмет?» Ты каждую мою попытку в грязь втоптала! Каждую! Я боялась дышать рядом с тобой! Какой уж тут муж, дети… Я боялась родить и стать такой же, как ты!
Она выдохнула, грудь болезненно колотилась. Мать смотрела на нее, и в ее взгляде не было ни гнева, ни обиды. Была какая-то леденящая ясность.
— Так, — сказала Варвара Филипповна тихо и четко. — Значит, я во всем виновата. Прекрасно. Жить вместе мы больше не сможем. Это ясно как божий день. Сорок дней прошло. Полгода быстро пробежит. Квартира на троих была приватизирована. Твоя доля, моя, отцовская… Его доля перейдет нам с тобой. Продадим. Деньги поделим. И разъедемся. Ты наконец-то купишь себе свою квартиру, где тебя никто не гнобит. А я… — она махнула рукой, — я как-нибудь.
Наталья почувствовала, как почва уходит из-под ног. Она этого хотела? Мечтала? Да. Но слышать это вслух, особенно сегодня, было как получить пощечину. Но отступать было некуда.
— Да, — хрипло сказала она. — Продадим. Поделим. И разъедемся. Это лучшее, что мы можем сделать.
В этот момент, будто желая разрезать этот ядовитый клубок взаимных обвинений, заливисто и настойчиво зазвонил стационарный телефон в прихожей, которым раньше пользовался отец, в основном по работе. Звонок был таким живым, таким обыденным в этой атмосфере похоронного разбора, что обе женщины вздрогнули.
Варвара Филипповна даже не пошевелилась, уставившись в коробку с бумагами мужа.
— Возьми ты, Наталья. У меня руки в пыли.
Наталья, чувствуя странное облегчение от необходимости прерваться, тяжело ступая, вышла в прихожую. Подняла тяжелую пластиковую трубку.
— Алло?
— Здравствуйте, — произнес мужской, спокойный, бархатный голос. — Это Сергей Николаевич Смирнов. Могу я поговорить с Варварой Филипповной или Натальей Ильиничной Глобиной?
— Это Наталья, — сказала она, машинально выпрямляя спину. Голос звучал деловито, солидно, понимая, что это видимо один из учеников отца.
— Наталья Ильинична, здравствуйте. Приношу еще раз свои соболезнования. Я был учеником вашего отца, мы много работали вместе в последние годы.
— Спасибо, — автоматически ответила Наталья. В голове мелькнуло: «Очередной гений. Наверное, тоже хочет какие-то бумаги или приборы забрать на память».
— Я звоню, потому что у меня есть важная новость для вас и для Варвары Филипповны. Касающаяся имущества Ильи Васильевича.
Наталья нахмурилась.
— Какая новость? И при чем здесь Вы… к папиному имуществу? Имеете какое-то отношение?
— Не совсем, — голос Сергея Николаевича оставался ровным, почти бесстрастным. — Дело в том, что Ваш отец за четыре месяца до своей кончины оформил дарственную на свою долю в квартире. Завтра приедет новый владелец. Ждите!
В ушах у Натальи слегка зазвенело. Она прижала трубку плотнее.
— В каком смысле дарственную? На кого? — ее собственный голос показался ей чужим.
— В самом обычном, юридическом смысле, — пояснил Смирнов, словно объясняя студенту. — Он подарил свою треть квартиры. Своему сыну.
В прихожей стало очень тихо. Наталья услышала только стук собственного сердца где-то в горле.
— Какому… какому еще сыну? — она прошептала, а потом голос сорвался, вырвался наружу криком, который услышала мать в комнате. — У папы нет других детей! Только я!
Из комнаты вышла Варвара Филипповна, вытирая руки о фартук, лицо ее было бледным и настороженным.
— Есть, — так же спокойно, без тени смущения, ответил Сергей Николаевич Смирнов на том конце провода. — Есть сын. Завтра, около полудня, мы приедем к вам, чтобы познакомиться и обсудить дальнейшие формальности. Все документы будут при нас. До свидания, Наталья Ильинична. Еще раз соболезную.
В трубке раздались короткие гудки. Наталья продолжала держать ее у уха, не в силах пошевелиться. Пластик стал холодным и скользким.
— Кто это был? Что случилось? — спросила Варвара Филипповна, и в ее голосе впервые за много лет послышался не упрек, а настоящий, животный страх.
Наталья медленно, как лунатик, опустила трубку на рычаг аппарата. Звонок стих. Она обернулась к матери. Вид у нее был такой, будто она увидела призрака. Или сама им стала.
— Это… это был ученик папы, — слова давались с трудом, каждое нужно было вытаскивать из оцепенения. — Смирнов. Он сказал… Он сказал, что у папы есть сын. И что папа… за четыре месяца до смерти… подарил ему свою долю в нашей квартире.
Она ждала истерики. Криков. Падения. Всего чего угодно.
Но Варвара Филипповна не закричала. Она лишь медленно, очень медленно, опустилась на табуретку для обуви, стоявшую в прихожей. Ее сильные, привыкшие к работе руки безвольно упали на колени. Она смотрела куда-то мимо дочери, в стену, на которой висела старая фотография: она, молодой Илья Васильевич и маленькая Наташка в пышном платьице. Счастливые.
— Так, — прошептала она, и в этом слове не было ничего, кроме леденящей, вселенской пустоты. — Значит, не только кобелина. Значит, и предатель. И лгун. Сорок лет. Сорок лет жизни… и… сын.
Она подняла глаза на Наталью. И в этих глазах, помимо боли, появилось что-то еще. Что-то твердое и неумолимое, как сталь.
— Завтра они приедут, говоришь? — спросила Варвара Филипповна, и ее голос обрел странную, почти деловую твердость. — Ну что ж. Посмотрим. Посмотрим на этого… сыночка.
Она встала, поправила фартук и, не глядя на дочь, прошла обратно в комнату, где лежали разобранные вещи ее мужа. Теперь это были уже не просто вещи. Это были улики. Свидетельства жизни, которая оказалась совсем не такой, какой они ее знали.
А Наталья осталась стоять в прихожей. Мысли путались, цепляясь за обрывки: «Сын какой-то… Сколько же ему лет? Взрослый уже наверное, а может быть даже не на много младше меня. Кто его мать? Господи, как тяжело… А маме…» Она закрыла глаза. Завтра. Завтра приедет какой-то человек. Брат. Чужой мужчина, у которого теперь есть законное право на ее дом. На ее будущее. На ее прошлое.
С трудом переставляя ноги, словно ватные, Наталья вернулась в гостиную. Комната, еще недавно наполненная ядовитыми спорами, теперь казалась замершей. Варвара Филипповна сидела у раскрытой коробки, но она не перебирала бумаги. Она просто сидела, уставившись в одну точку на ковре, и ее руки, сжатые в кулаки, лежали на коленях.
Увидев дочь, она медленно подняла голову. Глаза были сухими, выжженными.
— Вот! — хрипло произнесла мать, и в этом одном слове звучала целая вселенная боли, злости и горького торжества. — Что я тебе говорила? Не человек был, а коб…ль настоящий. Чистой воды коб…ль. Когда же это он успел? Где? С кем? Когда у него было время, трудоголик прокл…тый? На конференциях своих? На даче с ученицами?
Она замолчала, и Наталья видела, как в ее голове прокручиваются, как на кинопленке, все женщины из их общего прошлого. Варвара Филипповна начала вслух, медленно, с расстановкой, будто вытаскивая из памяти ядовитые занозы.
— Может, это Людка? Помнишь Людмилу Семеновну, мою подругу из института? Которая потом к нам часто приходила, «Варюнь, дай рецепт», «Варюнь, посоветуй»… А глаза так и бегали по Илье Васильевичу. Она, кажись, овдовела как раз тогда… в девяностые. Нет? — она посмотрела на Наталью, ища подтверждения своим догадкам. — Тогда, может, эта его секретарша… как ее… Верочка. Молодая была, вертлявая. «Илья Васильевич просил передать», «Илья Васильевич вас ждет». Могла. Очень даже могла.
— Мама, — попыталась перебить Наталья, но мать не слышала. Ее захлестывало.
— А может, и кто из этих его «голубок»-коллег! Та Марья Петровна, что с ним по плазме! Умная, говорил. Сама не замужем. Ученые они все странные… особенно бабы. Господи, да я сейчас по списку всех переберу! — голос матери сорвался на визг. — В шестьдесят семь лет ему было, когда помер! Когда же он гульнул? Неужели нельзя было уняться, старый…
Наталья не выдержала. Она молча подошла к отцовскому бару — массивной темной тумбе, которую он почти никогда не использовал. Открыла створку. Внутри стояли нетронутые бутылки дорогого коньяка — подарки от коллег и студентов. Она схватила первую, что попалась под руку, открутила пробку, налила в тяжелый граненый бокал почти до краев. Рука не дрожала. Потом залпом, зажмурившись, выпила. Острая, обжигающая волна прошла по горлу, разлилась теплом по желудку, на мгновение заткнув ту пустоту, что зияла внутри.
— Наталья! — Варвара Филипповна вскочила, как ужаленная. Ее лицо исказилось от нового, привычного гнева. — Хватит пить! Смотрю я на тебя с тех пор, как отец умер! Каждый день к бутылке прикладываешься, писательница хр…нова! Роман свой не напишешь, так сопьешься, как последняя… тьфу!
Горький смешок вырвался у Натальи. Она поставила бокал со стуком.
— Мама, да заткнешься ты наконец-то или нет? — ее губы предательски задрожали, и она снова налила, уже меньше. — Я пью, чтобы не видеть и не слышать тебя! Поняла? Пока папа был жив, ты все свои стрелы в него выпускала, меня редко трогала. А теперь ты меня… ты меня просто достала! Днем и ночью! Оставь меня в покое хоть на минуту!
— Да… да, тебя оставить в покое! — закричала мать, подступая ближе. — Так ты и мужиков в дом начнешь водить, а не только пить! С тебя, дуры, станется! Будешь тут мне похабные сцены устраивать!
Наталья вздохнула, пытаясь вернуть себе хоть тень спокойствия. Коньяк начинал делать свое дело, сглаживая острые углы паники.
— Мужиков в дом я не вожу, — произнесла она с нарочитой медлительностью. — Пока что, мужика в этот дом нам привел только твой покойный муж, мой отец. В виде какого-то там наследника. Ты об этом подумала? Что будет дальше? Завтра они явятся. И что?
Варвара Филипповна отступила на шаг, поджала тонкие губы. В ее глазах засверкал знакомый, боевой огонек.
— Посмотрим. Разберемся. Может, это все обман! Сейчас позвоню Науму Михайловичу – адвокату нашему. Он еще отцу твоему помогал. Он все проверит. Может, и дарственной никакой нет, и наследника этого… поддельный!
— Не обманывай хоть саму себя, — с горькой усмешкой отмахнулась Наталья. Она опустилась в кресло, зажмурилась. — Господи, мама… как я теперь буду жить? Что я куплю себе за треть от продажи нашей трети? Клоповник на окраине? Нет, определенно ничего путного не куплю. Придется… придется дачу продавать, — задумчиво, будто размышляя вслух, произнесла она. — Ее хоть оценят нормально.
Реакция матери была мгновенной и сокрушительной.
— А это видела? — Варвара Филипповна резко ткнула дочери под нос кукиш, жест был грубый, почти уличный. — Дача на меня оформлена! На том месте дом моих родителей стоял, сгорел, земля мне по наследству перешла! Это потом мы с Ильей Васильевичем все из своих кровных отстроили, достроили, но хозяйкой я там осталась единоличной! Пока я жива — никому ее не отдам! А если будешь настаивать, я… я…
Дальше Наталья не стала слушать. Она встала, взяла со стола бутылку и бокал, и, не оглядываясь, вышла в свою комнату. Хлопнула дверью. Включила на телефоне громкую, агрессивную музыку, какие-то старые рок-хиты, которые отец терпеть не мог, и натянула наушники. Звук оглушил мысли. Она упала на кровать лицом в подушку. Жизнь, и без того серая и опостылевшая, теперь уверенно катилась под откос, в полный, окончательный крах.
Утром ее разбудил настойчивый, непрерывный звонок в дверь. Голова гудела, во рту было сухо и противно. Она крикнула в стену: «Мам! Дверь!». Ответа не было. Прислушалась — в квартире стояла мертвая тишина. Словно мать испарилась.
Наталья с трудом поднялась, накинула на пижаму старый растянутый кардиган, поправила рукой сбившиеся набок спутанные волосы. В зеркале в прихожей мелькнуло бледное, опухшее лицо с синяками под глазами. «Писательница хре…ва», — ехидно прошептало в голове материнское эхо. Она глубоко вздохнула и потянула дверь.
На пороге стоял мужчина. Лет сорока. Одетый неброско, но очень опрятно: темные джинсы, светлая рубашка, поверх — тонкая ветровка. Лицо умное, спокойное, с внимательными серыми глазами. Возле него на полу стояли два чемодана: один взрослый, потертый, другой — поменьше, детский, с наклейкой какого-то космического корабля.
«Чемоданы. Он приехал надолго, что ли?», — промелькнула единственная мысль. Наталья удивленно приподняла бровь, не в силах выдавить из себя ни слова.
— Здравствуйте, Наталья Ильинична, — первым заговорил мужчина. Голос был тот самый, вчерашний, бархатно-спокойный. Он мягко улыбнулся, но в улыбке не было ни капли наглости или торжества. Была какая-то осторожная готовность.
— Вы… и есть мой… — Наталья запнулась, сглотнула комок в горле. — То есть, вы и есть сын моего покойного отца? А зачем чемоданы? Вы жить здесь, что ли, собираетесь? — Спросила она, и тут же почувствовала, как дрожат губы.
Мужчина мягко покачал головой.
— Нет, я не сын. Я — ученик Ильи Васильевича. Я вам вчера звонил. Меня зовут Сергей Николаевич Смирнов. А сын… сын — вот он.
И тогда он сделал полушаг в сторону и потянулся рукой за дверной косяк, как будто доставая что-то спрятанное. Через мгновение из-за двери, явно стесняясь, вышел мальчик. Лет десяти, как и говорилось. Худощавый, в куртке, которая казалась ему слегка великоватой, и в джинсах. Светлые, непослушные волосы торчали вихрами. Он не смотрел на Наталью, уставившись куда-то в район ее тапок.
— Леш, поздоровайся, — тихо, но твердо сказал Сергей Николаевич.
Мальчик поднял голову. Большие, светлые, очень серьезные глаза мельком скользнули по лицу Натальи. Он быстро вытер тыльной стороной ладони нос.
— Здрасьте, — буркнул он и снова опустил взгляд.
В этот момент Наталья чуть не лишилась чувств. Не от вида мальчика. А от внезапного, ошеломляющего расчета, который пронесся в ее голове с холодной ясностью. Илье Васильевичу было шестьдесят семь, когда он умер. Мальчику — примерно десять. Значит… значит, его сын родился, когда отцу было… пятьдесят семь лет? Когда у него уже начинались проблемы с сердцем, когда он казался ей, взрослой дочери, скорее дедом, чем отцом!
— Быть… такого не может… — вырвался у нее сдавленный шепот. Она схватилась второй рукой за косяк двери, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли круги.
— Почему не может? — Сергей Николаевич все так же спокойно смотрел на нее. В его голосе не было вызова, лишь констатация. — Очень даже может. Биология, Наталья Ильинична, штука неумолимая. Так мы… пройдем?
Наталья молчала, ловила ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Она не могла пошевелиться, не могла мыслить.
И вдруг из-за ее спины, бесшумно, как тень, появилась Варвара Филипповна. Она была одета в свое лучшее темно-синее платье, волосы закручены в тугой, идеальный бублик, на шее — скромная нитка жемчуга. Лицо — маска вежливого, ледяного гостеприимства…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.