Мама отдала дом мужу, с которым жила три года. Меня назвала жадной. Через год он выставил её умирать.
Я стояла на крыльце родного дома, который построил мой отец, и не могла поверить в то, что только что услышала. Мама переписала его на Валерия. На чужого мужика, который появился в её жизни позавчера. А мне сказала не устраивать сцен.
Я тогда промолчала. Думала — сохраню отношения, не буду скандалить. Через год поняла: молчание не спасает. Оно убивает.
Смена закончилась в шестом часу. Я сняла перчатки, выбросила использованные шприцы в контейнер и потёрла переносицу. Голова раскалывалась — весь день в процедурном кабинете стояла очередь. Старики ругались, толкались, каждый считал, что его случай особенный.
Последней была бабка Клавдия — вены как ниточки, еле нащупала. Пока ставила капельницу, та жаловалась на сына:
— Обещал приехать на праздники. Не приехал. Внуков не привёз. Звонит раз в месяц — и то для галочки.
Я кивала, натягивая жгут. Бабка вздохнула:
— Эх, Лариса. Вырастишь детей, а они разлетятся. И ни спасибо, ни прости.
Я промолчала. Мой Антон тоже звонил редко — учёба, друзья, своя жизнь. Дочка Света вообще в другом городе. Последний раз видела их на Новый год. Сейчас февраль.
Домой ехала на автобусе. За окном мелькали панельные дома, грязный снег, фонари. Телефон завибрировал — Антон в мессенджере:
"Мам, можешь перевести три тысячи? На общагу надо."
Я посмотрела на баланс карты. До зарплаты неделя, денег в обрез. Но ответила:
"Хорошо, завтра переведу."
Вышла на своей остановке. Поднялась на четвёртый этаж без лифта, остановилась у двери, переводя дыхание. Сверху грохотали — соседи двигали мебель. Справа орал телевизор.
Квартира встретила тишиной и запахом вчерашнего борща. Я сняла куртку, разогрела ужин. Села у окна с тарелкой и посмотрела на телефон. Мама не звонила уже два месяца. Я тоже не звонила.
Надо бы съездить.
В субботу я встала рано, испекла пирожки с капустой, достала из кладовки банку вишнёвого варенья. Собрала всё в сумку и поехала на автобусе в посёлок.
Ехать час. Я смотрела в окно и думала о маме. После смерти отца она десять лет жила одна. Я предлагала переехать ко мне, но она отказалась — не хотела быть обузой. Звонила редко, больше я ей. Разговоры короткие:
— Как дела?
— Нормально. А у тебя?
— Тоже нормально.
И всё. Мы не были близки. Но она была моя мама. Единственная.
Когда автобус подъехал к посёлку, я увидела в окно наш дом — одноэтажный, кирпичный, с зелёной крышей. Папа строил его сам, два года. Я помню, как он таскал кирпичи, месил раствор. Руки у него всегда были в мозолях.
Во дворе стояла чёрная иномарка. Новенькая, блестящая. Сердце ёкнуло.
Я открыла калитку, поднялась на крыльцо. Дверь распахнулась раньше, чем я успела постучать. На пороге стоял мужчина — высокий, крепкий, в спортивном костюме. Лицо румяное, на шее золотая цепь.
— А, Лариса! — Он широко улыбнулся, протянул руку. — Валерий. Заходи, заходи, не стой.
Я пожала его руку — крупную, тёплую. Прошла в дом. Пахло жареной картошкой и резким одеколоном.
Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Лицо светилось.
— Лариса! Вот молодец, что приехала. Познакомься — это Валера. Мы теперь вместе живём.
Я поставила сумку на пол, сняла куртку. Мама забрала её, повесила на крючок. Валерий уже накрывал на стол — расставлял тарелки, доставал хлеб.
— Садись, садись, — он похлопал по спинке стула. — Нина столько о тебе рассказывала. Говорит, трудяга ты наша, медсестра.
Я села. Мама поставила на стол сковороду с картошкой, налила чай. Села рядом с Валерием, положила руку ему на плечо. Он накрыл её ладонью.
Мы ели. Валерий много говорил — о своём бизнесе, машинах, которыми торгует. Голос громкий, уверенный. Мама смотрела на него снизу вверх, кивала.
— Нина у нас золото, — он похлопал её по руке. — Готовит отлично, дом в порядке держит. Повезло мне.
Мама зарделась, как девчонка.
Я молчала. Ела пирожки, пила чай. Пыталась понять — кто он. Откуда взялся. Но спросить при нём не могла.
После еды мама убирала со стола. Валерий включил телевизор, развалился в кресле. Папином кресле.
Я помогла маме помыть посуду. На кухне спросила тихо:
— Мам, а давно вы знакомы?
— Полгода, — она споласкивала тарелку. — Познакомились на рынке. Он мне сумку донести помог.
— И он сразу к тебе переехал?
— Не сразу. Месяца через три. — Мама вытерла руки, повернулась ко мне. — Лариса, я понимаю, тебе непривычно. Но я не хочу доживать в одиночестве. Валера хороший. Заботливый.
Я кивнула. Что ещё сказать?
Мы вернулись в комнату. Я собиралась уходить — последний автобус в семь. Мама проводила меня в сени.
Я надела куртку, взяла сумку. Мама стояла у двери, мяла в руках край фартука.
— Лариса... Я тут кое-какие бумаги оформила.
Я замерла.
— Какие бумаги?
Мама отвела взгляд.
— Ну... Дом на Валеру переписала. Чтоб всё по-честному было. Он теперь хозяин. — Она подняла глаза, торопливо добавила: — Но ты не переживай. Он хороший человек, не обидит.
Меня словно ударили. Я не могла вдохнуть.
— Мам... Ты что? Это же папин дом! Ты меня даже не спросила!
Лицо мамы стало жёстким.
— Вот именно что мой дом. И я распоряжаюсь, как хочу. — Она скрестила руки на груди. — Валера меня не бросит. В отличие от некоторых. Ты что, из-за жадности приехала?
— Мам, я не про деньги! — Я задыхалась. — Это папина память! Ты понимаешь? Он строил этот дом для нас! А ты отдала его чужому человеку!
— Хватит! — Мама повысила голос. — Твой отец умер десять лет назад! Я имею право жить! Валера меня любит! А ты только критикуешь!
Я открыла рот, но слова не шли. Мама распахнула дверь.
— Не устраивай сцен. Я устала от твоих претензий. Иди домой.
Я вышла на крыльцо. Дверь захлопнулась за спиной.
Я стояла в темноте. Ноги не шли. Внутри всё кричало — вернись, объясни, заставь её понять.
Но я пошла к калитке.
Я не спала той ночью. Лежала, уставившись в потолок, прокручивая разговор. Должна была что-то сказать. Должна была остаться, настоять.
Утром позвонила маме. Сбросила.
Написала в мессенджер: "Мам, давай просто поговорим нормально."
Ответа не было.
Позвонила вечером. Мама взяла трубку, голос холодный:
— Мне нечего тебе сказать, Лариса.
— Мам, пожалуйста...
— Всё. — И сбросила.
Я сидела на кухне с телефоном в руках и не понимала, что делать.
Через три дня пришла Марина — моя соседка, подруга. Увидела меня — заплаканную, в мятой футболке.
— Что случилось?
Я рассказала. Марина слушала, качая головой.
— Классический альфонс, — сказала она наконец. — Сколько таких видела. Женится на одинокой женщине с жильём. Обрабатывает, играет любовь. Переписывает имущество. Потом — до свидания.
— Мам ему верит.
— Конечно верит. Она одинокая, ей хочется внимания. — Марина налила мне чай. — Лариса, иди к юристу. Может, ещё можно что-то сделать.
Я взяла выходной. Нашла юридическую контору на другом конце города. Юрист — мужчина лет пятидесяти, седой, в очках — посмотрел на копию дарственной, которую я распечатала из интернета по адресу дома.
— Оспорить можно только в двух случаях, — он снял очки, потёр переносицу. — Если докажете недееспособность дарителя на момент сделки. Или принуждение, угрозы. Есть доказательства?
— Нет.
— Свидетели?
— Нет. Она сама всё сделала.
Он вздохнул.
— Тогда ничего не получится. Дом теперь его собственность. Законная.
Я вышла из конторы. Февральский ветер бил в лицо, но я его не чувствовала. Стояла на остановке, смотрела на проезжающие машины.
Дом. Папин дом. Больше не наш.
Я поймала такси. Потратила последние деньги, которые откладывала на коммунальные. Но мне надо было туда. Ещё раз попробовать.
Посёлок встретил тишиной. Было уже темно. В окнах дома горел свет.
Я постучала. Открыл Валерий. Посмотрел неприветливо.
— Нина отдыхает.
— Мне нужно с ней поговорить.
Он не двинулся с места. Я протиснулась мимо него.
Мама сидела за столом на кухне. Увидела меня — лицо напряглось.
Я села напротив. Руки дрожали.
— Мам, послушай. Я не из-за денег. Понимаешь? Это папина память. Ты его предаёшь.
Мама вскочила.
— Твой отец умер десять лет назад! — Голос сорвался на крик. — Я имею право жить! Валера меня любит!
— Мам...
— Я не хочу больше слушать! — Она отвернулась к окну. — Уходи.
Валерий вошёл в кухню. Положил руку маме на плечо.
— Нина, не нервничай. — Голос мягкий, но взгляд на меня жёсткий. — Лариса, ты расстраиваешь мать. Это нехорошо.
Я встала.
— Мам, ты правда не понимаешь, что он использует тебя?
Валерий усмехнулся.
— Это я использую? — Он обнял маму за плечи. — Я вот здесь. Каждый день рядом. А ты когда последний раз приезжала до этого? Полгода назад?
Мама кивнула.
— Он прав. Ты только приезжаешь и требуешь.
— Я работаю! — У меня перехватило горло. — У меня дети! Я не могу бросить всё и...
— Вот именно, — перебил Валерий. — А потом приезжаешь и требуешь дом. Нина, видишь? Она только о деньгах думает.
Мама смотрела на меня, и в её глазах я увидела чужую женщину.
— Уходи, Лариса. Мне плохо от твоих обвинений. Приедешь, когда поумнеешь и извинишься.
Я взяла сумку. Руки тряслись так, что не могла застегнуть молнию.
— Мам, когда тебе понадобится помощь, а она понадобится, я буду рядом. А он — нет.
Валерий проводил меня до двери. На пороге наклонился, сказал тихо:
— Не звони больше. Расстраиваешь женщину.
Захлопнул дверь.
Я стояла на крыльце. Того самого крыльца, где папа учил меня кататься на велосипеде. Где мама встречала меня из школы.
Теперь меня оттуда выгнали.
Я дошла до остановки. Села в автобус. И плакала всю дорогу, пока водитель делал вид, что не видит.
Прошёл год.
Я не звонила маме. Мама не звонила мне.
Жизнь шла своим чередом. Работа, дом, счета. Антон звонил раз в месяц — попросить денег или рассказать что-то коротко. Света ещё реже.
Марина иногда спрашивала про маму. Я отмахивалась:
— Она сделала выбор.
Но по ночам я смотрела на старые фотографии. Мы с папой на крыльце. Мама печёт пироги. Новый год в том доме.
И плакала тихо, в подушку.
Однажды утром, в конце зимы, зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Лариса? — Голос Валерия. Озабоченный, усталый. — У Нины рак. Обнаружили месяц назад. Третья стадия.
Я села на кровать. Сердце колотилось.
— Что?
— Ей нужна химия, уход, — продолжил он. — Я не могу это потянуть. У меня бизнес, поездки. Ты ведь медсестра. Забери её к себе на время лечения.
У меня перехватило дыхание.
— На время?
— Ну да. Может, полегчает, тогда вернётся.
Я сжала телефон так, что побелели костяшки.
— А если не полегчает?
— Тогда... — Он замялся. — Ну, посмотрим.
Я бросила трубку. Руки тряслись. Внутри всё кипело.
Марина пришла через час — я позвонила ей, еле выговорила слова.
— Он её выкидывает, — сказала Марина жёстко. — Использовал — и выбросил. Классика.
— Она умирает.
— Да.
Я сидела на кухне. Смотрела в окно. Мама умирает. Мама, которая меня предала. Которая выгнала год назад.
И я должна решить.
Ночь не спала. К утру решение пришло само.
Я позвонила Валерию:
— Я приеду завтра.
Дом встретил тишиной. Валерий открыл дверь — без улыбки, без показной радушности. Холодный, деловитый.
— Заходи.
Мама лежала на диване в комнате. Исхудавшая, седая, в застиранном халате. Увидела меня — глаза наполнились слезами.
Я подошла. Села рядом. Взяла её руку — лёгкую, костлявую.
— Мам. Я заберу тебя к себе.
Она молчала. Слёзы текли по щекам.
Валерий уже собирал вещи — кидал в сумку старую одежду, лекарства, тапочки.
Я обернулась. На столе лежал листок — объявление. "Продаётся дом. Срочно."
Кровь ударила в виски.
— Ты продаёшь дом? — Я встала. — Она ещё жива!
Валерий пожал плечами.
— Мне нужны деньги на новое дело. Нина согласна. Правда, Нин?
Мама отвернулась к стене. Плечи тряслись.
Валерий продолжал, равнодушно:
— Деньги мне нужнее. А Нина у тебя поживёт. Ты же добрая.
Он усмехнулся.
Я поняла. Он всё рассчитал. С самого начала.
Я помогла маме одеться. Завязала шарф, надела куртку. Валерий не помогал. Сидел на кухне, смотрел в телефон.
На прощание не вышел.
Я вела маму к такси. Она шла медленно, опираясь на мою руку. У калитки обернулась — посмотрела на дом.
— Прости меня, — прошептала она.
Я молчала.
Мы сели в машину. Мама закрыла глаза, тихо плакала всю дорогу.
Я привезла её к себе. Уложила на диван — единственное место, где она могла спать. Укрыла одеялом.
Мама лежала, отвернувшись к стене.
Я стояла у окна. Смотрела на ночной город. Злость ушла. Осталась только боль.
За нас обеих.
Два месяца я жила на два дома.
Утром — работа. Вечером — уход за мамой.
Возила её на химиотерапию. Кормила с ложки, когда она не могла есть сама. Меняла бельё. Мыла.
Мама почти не говорила. Только кивала. Благодарила взглядом.
Между нами была стена. Из невысказанного, из обид, из того года молчания.
Антон приехал один раз. Посмотрел на бабушку, лежащую на диване. Отвёл меня на кухню.
— Зачем ты взяла её? После всего?
Я вытирала руки о полотенце.
— Она моя мама.
— Она тебя предала.
— Она моя мама, — повторила я.
Антон покачал головой. Уехал через час.
Марина помогала. Привозила бульоны, сидела с мамой, пока я работала. Говорила:
— Ты святая.
Я не чувствовала себя святой. Я просто делала то, что должна.
Химия не помогала.
Мама слабела. Перестала вставать. Я мыла её, как ребёнка. Мама плакала от стыда.
Однажды вечером она позвала меня тихо:
— Лариса...
Я подошла. Села на край дивана.
Мама приподнялась, опираясь на подушку. Взяла меня за руку.
— Я хотела... — Голос дрожал. — Хотела сказать... Про дом. Ты была права.
Я замерла.
— Я поняла это, когда он... — Слёзы потекли по её лицу. — Когда он сказал мне съезжать. Он ни разу не пришёл в больницу. Ни разу не позвонил.
Я сжала её руку.
— Прости меня, — мама всхлипнула. — Я была дурой. Думала, он любит. А он просто ждал... ждал, пока я умру.
Я обняла её. Она была лёгкая, хрупкая, как птица.
— Ты единственная, кто не бросил, — мама прижалась ко мне. — А я тебя... я тебя выгнала.
Я гладила её по волосам. Седым, тонким.
— Я здесь, мам. Я рядом.
Мама заплакала. Я обнимала её и думала — вот оно. То самое примирение. То, чего я ждала год.
Но почему так горько?
Почему так поздно?
Ночью маме стало плохо.
Она задыхалась, хваталась за грудь. Я вызвала скорую.
В больнице врач посмотрел на снимки. Покачал головой:
— Метастазы. Дело дней.
Маму положили в палату. Подключили капельницу. Она лежала под серым одеялом, смотрела на меня.
— Не уходи.
Я взяла стул. Села рядом.
— Никуда не уйду.
Неделю я жила между работой и больницей.
Кормила маму с ложки. Читала ей вслух — старые журналы, которые приносила Марина. Держала за руку.
Мама говорила мало. Но каждый раз, когда я собиралась уходить, шептала:
— Спасибо.
Однажды утром я пришла в палату. Мама не проснулась.
Я сидела рядом. Смотрела на её лицо — спокойное, без боли.
И плакала.
Не от горя.
От облегчения.
Мы успели.
Успели сказать главное.
После похорон я позвонила Валерию.
Хотела сообщить о смерти матери.
Номер не отвечал.
Марина узнала через знакомых: дом продан месяц назад. Валерий уехал в другой город. Следов нет.
Я стояла у окна своей тесной квартиры. Смотрела на фотографию мамы на столе.
Мы потеряли год.
Год, когда могли быть вместе. Говорить правду. Не бояться конфликта.
Молчание не спасло нас. Оно украло время.
Но хотя бы в конце мы были честны.
Хотя бы в конце — были вместе.
Я подумала о маме. О том, как она просила прощения. О том, как я держала её за руку в больнице.
И поняла: прощение случилось. Пусть поздно. Пусть через боль.
Но оно случилось.
Молчание не сохраняет отношения — оно крадёт время на честность. Иногда сказать правду больно, но не сказать её — больнее вдвойне.
А вы сталкивались с ситуацией, когда молчали ради "мира в семье", а потом жалели об этом? Как поступили бы вы на месте Ларисы?