Часть цикла «Продолжение классики» на ЯПисатель.рф
Продолжение классики
Творческое продолжение классического произведения
Григорий стоял на берегу, прижимая к себе сына. Мишатка смотрел на отца снизу вверх — испуганно, недоверчиво, как смотрят на чужих. И Григорий почувствовал, что вся его жизнь — четыре года войны, революция, метания между красными и белыми, любовь и смерть — всё сошлось в этом единственном мгновении: он стоит на пороге родного куреня, а сын не узнаёт его.
Дон нёс мутную весеннюю воду. По берегу тянулся след от сапог — глубокий, неровный, как борозда, проложенная пьяным пахарем. Григорий не оглядывался. Он знал, что позади — ничего. Только степь, покрытая прошлогодним бурьяном, да ветер, который пахнет талым снегом и ещё чем-то — может быть, порохом, а может быть, просто землёй.
— Батя, — сказал Мишатка тихо, — а ты насовсем?
Григорий присел на корточки, посмотрел сыну в глаза. Они были Аксиньины — тёмные, с золотой искрой, только без того огня, который когда-то палил Григория, как суховей палит степную траву. Детские глаза. Чистые.
— Насовсем, — сказал Григорий. И голос его был хриплый, севший, будто он не говорил много дней — а может, так оно и было.
Он поднялся, взял сына за руку и повёл к куреню. Дверь была приоткрыта. В сенцах пахло кислой капустой и ещё чем-то забытым, домашним, от чего перехватило горло. Григорий остановился, привалился плечом к дверному косяку и закрыл глаза.
Вспомнилось, как в последний раз входил сюда — давно, в другой жизни. Наталья была ещё жива. Дуняшка бегала по двору. Пантелей Прокофьевич сидел на лавке, щурился на солнце и ругал турок, хотя никогда их не видел. Всё это было — и всё это кончилось.
— Батя, ты чего? — спросил Мишатка.
— Ничего, — ответил Григорий. — Пойдём.
Они вошли в горницу. Дуняшка стояла у печи, повернулась — и Григорий увидел, как изменилась сестра. Лицо у неё стало жёсткое, немолодое, хотя лет ей было немного. Глаза — сухие, настороженные.
— Гриша, — сказала она ровно, без радости, без испуга. — Пришёл.
— Пришёл.
Они молчали. Мишатка стоял между ними, переводя взгляд с одного на другого, и по-детски хмурился — чувствовал, что между взрослыми есть что-то, чего ему не понять.
Дуняшка первая отвернулась, загремела ухватом у печи.
— Садись. Щи есть.
Григорий сел на лавку. Стол был тот же — дубовый, потемневший от времени, с глубокой щербиной на углу, которую он сам когда-то оставил, вгоняя нож. Он провёл ладонью по шершавой поверхности и вдруг почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее, тяжёлое, и перехватывает дыхание.
— Кошевой где? — спросил он, чтобы отвлечься.
— В районе, — коротко ответила Дуняшка, не оборачиваясь. — Второй день.
Григорий кивнул. Про Мишку Кошевого он и думать не хотел. Всё, что стояло между ними — кровь Петра, Аксинья, вся эта проклятая война, — всё это никуда не делось. Лежало, как камень на дне Дона. Но Дуняшка была его женой, и Григорий знал: придётся терпеть. Он слишком устал, чтобы ненавидеть.
Щи были постные, жидкие. Григорий ел медленно, обжигаясь, и ложка подрагивала в его руке. Мишатка сидел напротив и смотрел, как отец ест.
— А у нас кобыла ожеребилась, — сказал Мишатка. — Жеребёнок рыжий, с белой звездой. Дядька Михаил сказал — хороший будет конь.
Григорий поднял голову. Что-то шевельнулось в нём — старое, давнее, из той жизни, когда он был молодой и всё ещё имело смысл. Конь. Степь. Пахота. Всё это было так просто — и так далеко.
— Покажешь? — спросил он. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!
#Тихий_Дон #Шолохов #продолжение #Григорий_Мелехов #казачество #русская_классика #Дон #гражданская_война