Жена с сыном торжественно въехали в наш новый, собственный дом, только через четыре месяца после рождения сына . Все это время я мотался к ним, как маятник — с работы к теще, от тещи — на работу. Прямого автобуса не было, и каждая поездка превращалась в квест: сначала сорок километров на автобусе до электрички, потом тряска в вагоне, а затем еще двадцать километров от вокзала в поселок, где жила ее мать. Благо, к тому времени я уже получил права. Это была отдельная спецоперация! Гаишники, кажется, в жизни не видели такого упрямого калеку с протезом. Меня гоняли по площадке и по городу так, будто я сдавал на пилота истребителя. Но вынуждены были выдать. Даже начальник ГАИ присутствовал на экзамене, наблюдая с каменным лицом, как я одной рукой и культей отчаянно кручу баранку.
И вот с конца сентября по морозный декабрь я колесил к сыну на отцовском «Урале». Представьте это удовольствие: три часа на ледяном ветре, когда холод пронизывает до костей, а лицо немеет, словно маска. Но радость от того, что берешь на руки этого теплого, пахнущего молоком и детством малыша, этот его первый неуверенный агууу — все это с лихвой покрывало любое неудобство. Вот только жена… Она встречала меня без радости. Ее глаза зажигались лишь при виде полных сумок с гостинцами и конверта с деньгами. Деньги… Ведь эти выходные я мог бы провести в гараже, где клиентов становилось все больше. Я делал машины на совесть, иначе просто не умел. Реставрировал запчасти, вытачивал детали на станке, ведь шел 1979 год. Время тотального дефицита, когда нужную железяку было проще родить, чем найти.
С другом мы иногда выезжали в Тольятти, за «железом». Но с моим сумасшедшим графиком и без выходных , которые я тратил на поездки к теще, это становилось проблемой. Я измотался вконец. И тогда сел с ручкой и тетрадным листком, как бухгалтер, выводя циферки: стоимость бензина, мои недополученные доходы, траты на гостинцы… Я аргументировал необходимость их возвращения холодным расчетом. И она сдалась. Снова ни любовь, ни тоска по мужу, а деньги сыграли главную скрипку в нашем семейном оркестре. О самом слове «любовь» я уже забыл, вычеркнул его, выбросил как бракованную деталь.
Вроде бы все наладилось: свой дом, заработок неплохой, семья ни в чем не нуждалась. НО… Нам же, как оказалось, вечно всего мало! Сцены с истериками, срыванием штор с карнизов, битьем посуды и воплями на всю улицу: «Калека несчастный! Жизнь загубил ! Если б я знала!» — стали нашей жуткой нормой. Мне было дико стыдно перед соседями. Я видел их сочувственные, а порой и осуждающие взгляды. Надежда была недовольна всем. Я понял- это я ей мешаю жить. Я был тем самым камнем на шее, тем напоминанием о ее «неудачном» замужестве, от которого хочется избавиться, но нет возможности.
Чтобы меньше контактировать, я пропадал в гараже. Машины ехали ко мне потоком.
—Как до церкви в праздничный день! — смеялась соседка, видя очередь из «Жигулей» и «Москвичей» у моего гаража.
Именно тогда я впервые в жизни пошел на преступление перед семьей. У меня появилась заначка. Мне отчаянно, до боли в душе, нужна была своя машина. Не для понтов, а для работы! Мы с другом уже наладили канал в Тольятти, нас там ждали, звонили. За год я, словно бурильщик, по капле насобирал нужную сумму. Отец с матерью, видя мои старания, предложили добавить, чтобы я сразу взял «Жигули», а не «Запорожец». Но с условием , машину оформим на отца. Я, стиснув зубы, согласился. Гордость горела во рту, как пепел, но цель была важнее.
И вот я стою, гладя ладонью холодное и гладкое крыло своей «копейки». Пахнет краской, машинным маслом и свободой. И понеслась душа в рай по кочкам жизни! Теперь я был с колесами! Раз в месяц мы с другом мчались за запчастями, и скоро решили заняться еще и кузовными работами. Копеечка пошла в гору быстрым шагом!
Вот только семья наша покатилась под откос к разводу в ускоренном темпе . Надежда словно с цепи сорвалась. Между моими родителями и ею началась война, не на жизнь, а на смерть. Они и раньше ладили плохо, а теперь… Вадим пошел в садик, супруга вышла на работу. Моя мать стала нашим главным тылом: забирала внука из сада, часто оставляла у себя ночевать. Они с отцом души не чаяли в мальчишке. У старшего брата были две дочки, так что опыт был. А я в это время мог подработать. Но Надежда… У нее появилось свободное время. И она нашла ему применение: встречи с подругами, поездки в Москву за вещами. Казалось, только это ее и радовало в жизни.
Она работала в кабинете рентгена. Часто были ночные вызовы, когда требовались снимки. Мне начали намекать, шептать за углом, о ее «походах налево». Даже называли имена и время. Все сходилось с этими ночными дежурствами. Но я не привык верить сплетням. Я доверял только своим глазам. А глаза мои предпочитали не видеть. Я молчал, глотал обиду, делал вид, что ничего не происходит — ради сына, ради призрака семьи. Любил ли я ее? Скорее, боялся снова остаться один, снова почувствовать себя ущербным, второсортным, никому не нужным калекой.
Но сколько веревочке ни виться… Войну она вела по всем фронтам. Однажды, забирая сына от моих родителей, она избила отца своей сумкой, набитой кто знает чем. Ударила за то, что он посмел указать на ее неправильное, по его мнению, отношение к ребенку. Мальчик практически жил у них , а она только кричала на него и шлепала постоянно. Ребенком не занималась совсем.
Ну а мать… Мать не упускала случая рассказать всей округе, какая у нее плохая сноха. Если честно, для нее и старшая невестка была плохой, пока не стала замом главного бухгалтера в совхозе и не получила возможность «выписать поросят по дешевке» или «взять участок под покос травы». Прагматизм всегда был ее коньком.
Надежда, недолго думая, накатала заявление на свекра в милицию за побои. Хорошо, соседи были люди совестливые. Они и встали горой, подтвердив, что это она была агрессором. Иначе отца бы точно привлекли. Да еще и по партийной линии , он ведь был парторгом. Стыдоба на весь район!
Пока Надежда была на каких-то курсах, вся эта шумиха поутихла. Но трещина в нашем браке от этого не срослась, а лишь стала шире. Когда Надежда вернулась, я обратил внимание, что на ее руках нет колец. А у нее, помимо страсти к одежде, появилась новая — к золотым украшениям. Ну настоящая сорока! Блестящее и дорогое приводило ее в восторг. А тут… пальцы голые.
—Надь, а где золото? Обручальное кольцо? — спросил я как-то вечером.
—У мамки забыла! — отмахнулась она, делая вид, что поглощена телевизором.
Я и забыл. Но, как говорится, Бог шельму метит! Однажды мне срочно понадобилась мелочь на сдачу. Спросил у нее. Она бросила: «Посмотри по карманам». Я начал проверять карманы висевшей в прихожей одежды. Опустил руку в карман ее осеннего плаща и нащупал… не монеты. Я вытащил горсть холодных, безжизненных камней, вытащенных из оправ, и смятый чек из ломбарда с подробной описью сданного. Там было все: от простенького обручального кольца до дорогой цепочки с кулоном, который я подарил ей после рождения сына.
Сердце упало и разбилось где-то в пустоте желудка. Я подошел к ней, разжал ладонь.
—Зачем? — это был не крик, а выдох, колкой такой боли и недоумения. — Ты же взяла в прошлый раз с собой столько денег, что семье хватило бы на пару месяцев. И продуктов ты положила , как на взвод голодных солдат.
И снова, по накатанной, виноватым оказался я. Она не стала оправдываться. Вместо этого начался привычный ад. Ее крик разрывал тишину улицы: « Урод! Жадный! Подлый! Заглядываешь в карманы!» Посуда полетела на пол, шторы с треском сорвались с карнизов, в ход пошли ножницы. Я не выдержал. Развернулся, хлопнул дверью гаража, сел в свою «копейку» и уехал к другу. Две машины ждали ремонта — вот мое лекарство от всей этой боли.
Уже потом, после развода, кума, ее же подруга, проболталась , рассказала много интересного. Оказывается, на тех самых курсах моя «верная» супруга крутила роман с каким-то командировочным. Снимала номер в гостинице и все оплачивала сама, на те самые деньги, что я зарабатывал , вкалывал в гараже. Потратилась , пришлось сдать золото.
А тогда, когда я вернулся в воскресенье вечером, меня ждал «теплый» прием. На пороге стоял наш участковый с заявлением в руках. Я, оказывается, жестоко избил жену. Но самый страшный удар, удар под дых, я получил от собственного сына. Вадим, глядя в пол, подтвердил слова матери, хотя в момент скандала его в доме даже не было. Это было… прозрение. Острая, как лезвие бритвы, ясность. Я понял все. Мне здесь не место. Я чужой. Я не нужен даже собственному сыну. Нужны только деньги.
Через год она подала на развод. В ее глазах читалась уверенность, что я буду упрашивать, ползать на коленях. Но нет! Я просто устал. Смертельно устал. Мне хотелось тишины. Той самой, что бывает в гараже глубокой ночью, когда слышно только шипение раскаленного металла под напильником.
Я предложил ей половину оценочной стоимости дома и все вещи, которые она захочет забрать. К тому моменту во всех комнатах стояла новенькая импортная мебель, которую я «доставал» по блату. Она с жадностью согласилась. Деньги я положил на ее сберкнижку при свидетелях, с нее же взял расписку , так посоветовали бывалые люди. Четыре с половиной тысячи в 1989 году — это были очень серьезные деньги. Из всего дома она оставила мне одинокую стенку и два старых, видавших виды дивана из летней кухни.
Развели нас быстро, через месяц. Судья глядела на меня с нескрываемым любопытством: «Инвалид, а такой предприимчивый».
И я начал новый этап. С чистого, вернее, с запыленного и замасленного листа. С долгом родителям и с гулкой, оглушительной тишиной в своем, теперь уже полностью моем , пустом доме. Но в этой тишине не было больше криков. И это уже было счастьем.