Карты легли веером – потёртые, с белыми углами. Зинаида провела над ними сухими пальцами и перевернула три.
– Вернётся, – сказала она.
Я не поверила. Сидела в тесной комнате, пропахшей сушёной мятой, и не верила ни одному слову. Но спросила:
– Когда?
Зинаида подняла ещё одну карту. Посмотрела на неё долго, будто читала что-то мелкое.
– Три луны.
Три месяца. Она сказала это так, будто назвала дату доставки посылки. Спокойно. Буднично. А я сидела и чувствовала, как пальцы немеют на коленях, потому что я уже вторую неделю не спала нормально и не ела нормально, и мне нужно было хоть что-нибудь – хоть слово, хоть знак.
Я положила на стол пятьсот рублей. Зинаида не пересчитала. Убрала в карман кофты – длинной, тёмно-зелёной, застёгнутой до горла. Потом подняла на меня глаза. Странный был взгляд. Хотела что-то добавить – я видела по губам – но передумала.
– Идите, – сказала она. – Ждите.
И я пошла. И стала ждать.
Меня зовут Вера. Мне тридцать пять. Десять лет в браке с человеком, который больше недели назад вышел из нашей квартиры и не вернулся. Ни звонка. Ни сообщения. Телефон выключен. Страница в соцсетях – последняя активность десятого октября. В день, когда он ушёл.
Я написала заявление в полицию на пятый день. Участковый записал данные, кивнул, пообещал «отработать все варианты». Через неделю перезвонил. Ничего.
Коллега Лариса на работе, когда я уже не могла скрывать, что происходит, сказала тихо:
– У меня есть женщина одна. В Люблино. Не шарлатанка. Просто старушка с картами. Мне когда-то помогла.
Я бы раньше засмеялась. Гадалки, карты, три луны – бред для отчаявшихся. Но я и была отчаявшейся.
***
Кирилл ушёл из-за меня. Это я знала точно.
Мы ругались весь сентябрь. Не из-за чего-то конкретного – из-за всего сразу. Десять лет, и за эти годы накопилось столько невысказанного, что оно начало вытекать из каждой фразы. Деньги. Нерождённые дети. Его мать, которая каждое воскресенье звонила и спрашивала, когда внуки. Мои подруги, которые уже водили своих в школу. Его привычка молчать неделями, а потом взрываться. Моя привычка бить словами точно в больное.
В тот вечер – десятого октября – мы стояли на кухне. Он положил тарелку в раковину, и я услышала, как она звякнула о другую. Почему-то именно этот звук – тарелка о тарелку – запустил всё.
Я не помню, с чего началось. Помню, что кричала. Помню его лицо – закрытое, тёмное, как стена. И помню свои слова. Каждое.
– Лучше бы ты исчез! – крикнула я. – Просто исчез, и всё!
Кирилл посмотрел на меня. Молча. Взял куртку с вешалки. Дверь закрылась. Не хлопнула – просто закрылась. Тихий щелчок замка.
Я думала – уйдёт на час. Погуляет, остынет, вернётся. Так было раньше. Всегда возвращался. Но в тот раз не вернулся. Ни через час, ни через два. Ни утром. Ни на следующий день.
Я звонила – выключен. Писала – не доставлено. Проверяла его друзей – никто не видел. Родителей – не приезжал.
Он исчез. Как я и просила.
И больше недели я жила с этим. С пониманием, что мои слова стали последним, что он от меня услышал.
***
После визита к Зинаиде я начала считать. Три луны. Ноябрь, декабрь, январь.
Я повесила календарь на холодильник. Обычный, отрывной. Каждый вечер снимала листок. Это стало ритуалом – прийти домой, оторвать число, посмотреть, сколько осталось.
В квартире без Кирилла было тихо. Его кульман стоял у окна – нетронутый, покрытый тонким слоем пыли. Кирилл работал инженером-проектировщиком. Чертил дома. Иногда по вечерам, уже после работы, садился за этот кульман и рисовал что-то для себя – не проекты, а просто линии, какие-то узоры. Я раньше не понимала зачем. Теперь этот кульман стал для меня самой важной вещью в квартире.
Я взяла больничный. Врач в поликлинике выписала его без лишних вопросов – посмотрела на меня и всё поняла. Нервное истощение. Я похудела на шесть килограммов за ноябрь. Плечи сами собой сжимались, будто я ждала удара. Ногти я обрезала до самого края – нервная привычка, от которой кожа вокруг стала красной и воспалённой.
В середине ноября я не выдержала и позвонила участковому сама.
– Скажите честно – вы вообще ищете?
– Гражданка, мы работаем в рамках –
– Я не спрашиваю про рамки. Я спрашиваю – вы ищете моего мужа?
Пауза. Потом он сказал тише, уже не по-казённому:
– Слушайте, я вам скажу как есть. Взрослый мужчина ушёл из дома добровольно. Нет признаков преступления. Телефон выключен, но это его право. Мы проверили больницы, морги. Ничего. Скорее всего, он где-то живёт и не хочет, чтобы его нашли. Такое бывает.
Я положила трубку и просидела на кухне до темноты.
Свекровь позвонила через пару дней. Я не брала трубку три дня. На четвёртый – взяла.
– Вера, – голос у неё был сухой, ровный. – Я знаю, что вы поссорились. Он мне звонил в тот вечер. Но я не знаю, где он.
Она знала про ссору. Но не знала деталей. Не знала моих слов. И я была этому рада.
– Если что-то узнаете – позвоните, – сказала я.
– И вы.
Больше мы не разговаривали.
Я стала ходить на работу в конце ноября – больничный закрыли, сидеть дома стало невыносимо. Коллеги смотрели с осторожностью. Лариса каждое утро ставила передо мной кружку с чаем и ничего не спрашивала. Это было единственное, что помогало.
Один раз всё-таки не выдержала:
– Ты ешь вообще?
– Ем.
– Вера. Я серьёзно.
– И я серьёзно. Ем. Просто не хочется.
Лариса покачала головой и больше не лезла.
Числа в бухгалтерских таблицах расплывались перед глазами. Я путала строки, пересчитывала по три раза. Начальник вызвал один раз, спросил, всё ли в порядке. Я сказала – да. Он не поверил, но не стал настаивать.
Лариса иногда спрашивала:
– Ну что, веришь?
Я пожимала плечами. Но календарь продолжала отрывать.
В декабре я поймала себя на том, что разговариваю с пустым стулом на кухне. С его стулом. Рассказываю Кириллу, что приготовила на ужин. Замолчала, испугавшись. Потом подумала – а кого мне ещё бояться? И продолжила.
Лариса на работе заметила, что я стала спокойнее. Или, может, не спокойнее – а как-то ровнее. Будто перестала падать и начала лежать.
– Ты что, нашла кого-то? – спросила она, щурясь.
– Ларис, нет.
– Тогда что? Таблетки?
– Календарь.
Она посмотрела на меня странно. Но не стала переспрашивать. Лариса вообще умела не переспрашивать – за это я её любила больше всех на работе.
Новый год я провела одна. Салат нарезала по привычке – на двоих. Потом половину выбросила. В двенадцать ночи выпила бокал и легла спать. За стеной у соседей гремела музыка, кто-то смеялся, хлопнула пробка. Я натянула одеяло на голову и лежала так до трёх. В три встала, выпила ещё бокал, включила телевизор. Какой-то концерт, блёстки, улыбки. Выключила.
Первого января позвонила мама. Я сказала, что Кирилл уехал в командировку. Мама не поверила – я слышала по голосу. Но не стала допытываться.
– Мам, с Новым годом.
– И тебя, доченька. Береги себя.
– Берегу.
Мы поговорили ещё пять минут – о погоде, о ценах на мандарины, о ерунде. Потом повесили трубку.
Я считала дни. Утром вставала, вечером ложилась, а между – работа, чай, бухгалтерские таблицы, и всё это было только промежутком между двумя отрывками календаря. Я жила от листка до листка.
После праздников я проснулась и поняла, что больше не верю. Ни в карты, ни в луны, ни в старушку из Люблино. Три месяца прошли, и ничего не изменилось. Я встала, сварила кофе и впервые за всю осень не посмотрела на календарь.
В тот же вечер раздался звонок в дверь.
Я стояла на кухне. Чайник только закипел. Звонок был обычным – коротким, одним нажатием. Так звонят почтальоны и курьеры.
Я открыла дверь и увидела Кирилла.
***
Он стоял на пороге. Худой. Скулы обтянуты кожей, ключицы торчат из-под ворота незнакомой куртки – синей, на молнии, не его размера. Его куртка была коричневой, кожаной. Эта – чужая.
– Вера, – сказал он.
Голос тихий. Тише, чем раньше. Он всегда говорил уверенно, с напором. А тут – будто подбирал каждое слово, прежде чем произнести.
Я не заплакала. Не бросилась к нему. Стояла и смотрела. Столько дней я ждала этого момента. Считала их. Отрывала с календаря. И вот он – живой, настоящий, на моём пороге.
– Заходи, – сказала я.
Он вошёл. Огляделся, как человек, который узнаёт место, но не уверен до конца. Провёл взглядом по коридору, по вешалке, по моим тапочкам у двери. Остановился у зеркала. Посмотрел на своё отражение. Я заметила, как дёрнулся уголок его губ – он сам себя не узнал. Не до конца.
– Я помню квартиру, – сказал он. – Помню тебя. Помню, что мы женаты.
Пауза. Он сглотнул.
– Но я не помню, как ушёл. И не помню, где был.
Я усадила его на кухне. Налила чай. Руки не тряслись – я удивилась этому. За все месяцы ожидания нервы, видимо, просто кончились. Кирилл сел на свой стул – тот самый, с которым я разговаривала по вечерам. Стул стоял там же. Я не двигала его ни разу.
Он пил чай маленькими глотками. Руки худые, и на тыльной стороне ладони – царапина, длинная, уже зажившая. Он перехватил мой взгляд. И быстро – слишком быстро – накрыл руку другой.
– Не знаю откуда, – сказал он. – Тоже не помню.
Я кивнула. Не стала спрашивать.
Он помолчал. Потом отпустил одну руку, взялся за кружку и начал рассказывать. Вернее – пытался.
– Последнее, что я помню – лето. Июль, может, август. Жара. Мы ехали куда-то на машине. Ты за рулём, я – рядом. А потом – ничего.
– Совсем ничего?
– Чёрная дыра. Следующий кадр – я стою на какой-то улице. Холодно. Зима. В кармане куртки – паспорт и ключи от квартиры. Больше ничего.
Он сжал кружку крепче.
– Полгода – как вырезали ножницами. Пусто.
Я слушала. Не перебивала. Внутри бился один вопрос, но я его не задала. Не тогда.
Он не помнил ссору. Не знал про октябрь. Не знал про свои слова и мои. Те самые, от которых я просыпалась по ночам, задыхаясь.
Кирилл сидел напротив – ближе к сорока, худой, в чужой куртке. Смотрел на меня так, как давно не смотрел. Чисто. Без обиды. Без претензий. Без той стены, которая росла между нами последние два года.
Так глядят на человека, которого видят впервые.
Зинаида не ошиблась. День в день.
Но она и не предупредила.
Я отвела его в поликлинику на следующее утро. Терапевт послушала, записала, отправила к специалисту. Специалист – на обследование. Через несколько дней результаты были готовы.
Специалист принял нас вместе. Кабинет пах хлоркой и старой мебелью. На стене висел плакат с разрезом черепа – я старалась на него не смотреть.
– Значит так, – сказал он, обращаясь больше ко мне, чем к Кириллу. – Память потеряна. Кусок жизни – с лета до зимы – выпал. Не стёрся, а именно выпал, как страница из книги.
– Почему? – спросил Кирилл. Голос ровный, но пальцы на колене сжались.
– Причин может быть несколько. Сильный стресс. Удар. Может, и то, и другое.
На голове, за правым ухом, я нашла бугорок в тот же вечер – мыла ему голову над ванной, и пальцы наткнулись. Небольшой, заросший. Кирилл о нём не знал.
– Вернётся ли память? – спросила я.
Специалист развёл руками.
– Может, да. Может, нет. Может, частями. Мозг – штука непредсказуемая.
– И что делать?
– Ждать. Не давить. Спокойная обстановка. Не пытайтесь вложить ему в голову то, чего он сам не вспомнил. Это может навредить.
Кирилл встал, застегнул куртку – ту самую, чужую, синюю. На пороге кабинета обернулся и спросил:
– А если я никогда не вспомню – это нормально? Можно так жить?
Специалист посмотрел на него долго.
– Люди живут и не с таким.
Спокойная обстановка. Я кивнула. Ни слова о том, что спокойная обстановка – это квартира, в которой жена три месяца разговаривала с пустым стулом. В которой на холодильнике висит огрызок календаря. В которой на полке в ванной до сих пор стоит его бритва, потому что я не могла убрать её – будто бритва была доказательством, что он существует.
Кирилл осваивался. Ходил по квартире, трогал вещи. Открывал шкафы – закрывал. Доставал книги с полки, пролистывал и ставил обратно. Подходил к кульману, проводил пальцем по линейке. Не садился. Стоял и смотрел, как смотрят на вещь, к которой забыли инструкцию.
Однажды я застала его в коридоре. Он перебирал куртки на вешалке. Свою коричневую кожаную нашёл. Надел. Застегнул. Расстегнул. Снял. Повесил обратно. Ни слова. Тело вспоминало то, что голова забыла.
– Эта? – спросила я из кухни. Видела в дверной проём.
Он обернулся. Чуть виновато, как ребёнок, пойманный за чем-то.
– Эта моя, да?
– Твоя.
– Я знал. По запаху.
Он постоял ещё секунду, провёл ладонью по рукаву – и ушёл в комнату.
Он не спрашивал, почему ушёл. Ни разу. Я ждала этого вопроса. Репетировала ответ в голове – десятки вариантов. Но он молчал. Может, боялся. Может, не хотел знать. Для него между летом и зимой не было ничего – ни ссоры, ни моих слов, ни тихо закрывшейся двери, ни пустой квартиры.
А для меня – было. Все эти месяцы.
На третий вечер после возвращения я заметила браслет.
Кирилл сидел на диване, листал старый журнал. Рукав свитера задрался, и я увидела на его левом запястье серебряную полоску. Тонкую, с мелким плетением. Потемневшую. Браслет сидел плотно – без застёжки, без замочка. Надет так, что не снять руками. Только разрезать.
Я подошла ближе.
– Что это? – спросила я. Как могла спокойно.
Кирилл посмотрел на своё запястье. Повернул руку. Потрогал плетение пальцами.
– Не знаю, – сказал он. – Понятия не имею, откуда.
Браслет был женский. Это я поняла сразу. Тонкий, изящный, с плетением, которое делают для узких запястий. Не мужской. И не мой. У меня никогда не было серебряных браслетов. Я носила только обручальное кольцо на правой руке. И то – сняла его в декабре, когда палец похудел настолько, что кольцо соскальзывало само.
Кирилл поднял на меня глаза.
– Ты знаешь, что это?
– Нет. Думала, ты знаешь.
– Я же говорю – не помню.
Он смотрел на браслет, как на чужую вещь, оказавшуюся в его кармане. С удивлением, но без тревоги. А меня прошило насквозь: кто надел на моего мужа женский браслет? Где он был всё это время? С кем?
Я не спросила. Не потому что не хотела знать. А потому что он сам не знал. И это было хуже любого ответа.
Ночью я лежала и думала. Три месяца – это много. За такой срок можно уехать далеко. Можно встретить кого-то. Можно начать другую жизнь. А потом – потерять всё это вместе с памятью. Или кто-то помог потерять.
Браслет без застёжки. Его не надевают случайно. Его надевают навсегда. Как обручальное кольцо. Как обещание.
Я повернулась на другой бок. Кирилл спал рядом, дышал ровно. Рука лежала поверх одеяла. Серебро тускло блестело в свете фонаря за окном.
Кто ты? – подумала я. Не ему. Ей. Той, которая надела это.
И тут же другая мысль – а что, если единственная тайна здесь вообще не его? Что если его правда – это пустота, провал, вырезанные страницы? А моя правда – мой крик, моё «лучше бы ты исчез»?
Я закрыла глаза. Сон не шёл.
***
Прошла неделя.
Кирилл привыкал. Готовил завтрак – яичницу, как раньше. Нарезал хлеб ровными кусками, заваривал чай крепко, как я люблю. Руки знали, что делать.
– Тебе с сахаром? – спросил он однажды утром.
– Ты никогда не клал мне сахар.
– Точно, – он помолчал. – Я знаю. Просто хотел убедиться.
Выходил в магазин – возвращался с пакетом молока и батоном. Звонил на работу – договаривался о возвращении. Его начальник на заводе, видимо, обрадовался – инженеров-проектировщиков не хватало.
Голос Кирилла постепенно становился увереннее, но паузы посреди фразы оставались. Перед словом он как бы проверял – точно ли это то, что хотел сказать? Иногда замирал на полуслове и уводил взгляд в сторону, будто ловил что-то на краю сознания. Потом качал головой и продолжал.
Мы жили рядом. Спали в одной кровати – он засыпал быстро, а я лежала и смотрела в потолок. Считала трещины. Их было семь. Я знала это точно, потому что считала их каждую ночь – все три месяца.
Однажды за ужином он спросил:
– Вера, а мы раньше ругались?
Я отложила вилку. Сердце стукнуло. Один раз. Сильно.
– Иногда. Как все.
– А из-за чего?
– Из-за мелочей. Ничего серьёзного.
Он кивнул. Вернулся к еде. Больше не спрашивал.
А я сидела и не могла проглотить кусок. Потому что это были не мелочи. Это были годы. Обиды, тишина, его мать с воскресными звонками, мои слова при ней – что он не способен быть отцом. Его неделя без единого слова после. Наши ужины, на которых мы сидели напротив друг друга и не разговаривали. Мои мысли о разводе за полгода до его ухода.
Для него ничего этого не существовало. Ничего.
Свекровь позвонила на второй день после возвращения. Кирилл сам взял трубку.
– Мам, всё нормально. Я дома. Да. Нет, не помню. Нет, правда не помню.
Он слушал долго. Потом сказал:
– Мам, я устал. Давай потом.
Положил трубку и посмотрел на меня.
– Она плакала, – сказал он. – Я не понял почему.
Я поняла. Но не объяснила.
Карты дали мне то, о чём я не просила. Начало с нуля.
Я могла рассказать. Могла сесть напротив и сказать: «Ты ушёл, потому что я крикнула – лучше бы ты исчез. И ты исчез. На три месяца. А я осталась одна и считала дни, потому что гадалка пообещала, что ты вернёшься».
Могла выложить всё. Каждую ссору. Каждое слово. Всё, что стёрлось из его головы.
Но зачем?
Зачем возвращать человеку боль, которую он потерял? Зачем напоминать, за что я его ненавидела, если он сам этого не знает?
И зачем говорить ему, что я ненавидела его за молчание? Если теперь его тишина – это не стена, а просто пауза. Если теперь он смотрит на меня без обиды. Если теперь мы можем попробовать заново?
Карты сказали правду. Он вернулся. Ровно в срок. Живой. Настоящий.
Карты не сказали – каким.
На десятый день Кирилл впервые сел за кульман. Я мыла посуду на кухне. Услышала скрип стула и выглянула в комнату. Он сидел перед чистым листом и держал карандаш. Пыль со столешницы он стёр – я увидела мокрую тряпку рядом.
Не чертил. Замер перед белой бумагой. Как человек, который знает, что умел рисовать, но забыл – что именно.
Я вернулась на кухню. Закрыла воду. Стояла, держась за край раковины, и не двигалась.
Вечером, когда Кирилл уснул, я снова посмотрела на его руку. Серебряный браслет лежал на запястье поверх одеяла. Тонкий. С мелким плетением. Потемневший.
Кто-то надел его. Кто-то, кого я не знаю. Кто-то, о ком он ничего не знает. Женщина, которая была рядом, когда его не было рядом со мной.
Может, всё вернётся. Может, завтра, через месяц, через год. И тогда он вспомнит всё – и ссору, и мои слова, и все эти месяцы. И тогда, возможно, расскажет мне про браслет.
А может – не вернётся никогда. И мы так и будем жить: он – без прошлого, я – с двойным.
Я осторожно потянула одеяло и накрыла его руку. Спрятала серебро. Спрятала от себя.
Карты сказали – он вернётся.
Карты не соврали.
Но правда оказалась такой, какую не закажешь ни у одной гадалки. Он пришёл назад без обид, без претензий, без единого воспоминания о том, как я разрушила всё, что у нас было. А я – помню. Каждое слово. Каждый вечер. Все листки, сорванные с календаря.
И серебряный браслет на его руке – тонкий, женский, чужой – не даёт мне забыть, что у этих трёх месяцев была и его сторона. Которую я не знаю. И, может быть, не узнаю никогда.
Я легла рядом. Закрыла глаза.
И тут услышала.
Тихо. Еле слышно. Кирилл дышал ровно – но пальцы его левой руки двигались. Медленно, осторожно – он вытянул руку из-под одеяла, которым я только что её накрыла. И повернул запястье так, чтобы браслет оказался сверху.
Он спал. Или не спал.
Я лежала, не шевелясь, и слушала его дыхание. Ровное. Спокойное. Может, это просто движение во сне. Люди ворочаются. Руки двигаются сами.
Но он повернул запястье. Именно так, чтобы серебро смотрело вверх. Именно после того, как я его спрятала.
«Я не помню, – сказал он днём. – Понятия не имею, откуда».
А если помнит?
А если помнит – всё?
Завтра он проснётся и скажет «доброе утро» – так, будто ничего не было. И я отвечу. И мы будем жить дальше.
Он – с чистого листа.
Я – с исписанного.
И только браслет между нами будет знать, кто из двоих на самом деле забыл.
А как думаете вы – он правда не помнит? Или просто решил начать сначала? Напишите в комментариях