Я 15 лет была идеальной женой. Свекровь потребовала брачный договор и назвала меня корыстной. Но правда оказалась страшнее.
Когда я открыла дверь своей квартиры после трёх недель в больнице, первое, что почувствовала, — запах затхлости и одиночества. Игорь явно не открывал окна. Я сбросила сумку в коридоре, стянула туфли — ноги гудели, спина ныла. В раковине горкой лежала немытая посуда: тарелки с засохшими остатками еды, кружки с кофейными разводами. Муж питался из кафе, это было ясно.
Я поставила чайник, открыла окно на кухне. Холодный февральский воздух ворвался в квартиру, и я вдохнула полной грудью. Свобода. Три недели я провела в душной палате, где пахло лекарствами и старостью, где Валентина Петровна — моя свекровь — лежала после операции на желудке и смотрела на меня тяжёлым, оценивающим взглядом. Я делала уколы, меняла постельное бельё, готовила диетическую еду на крохотной больничной плитке. Вкладывала свои деньги — на лекарства, на платные процедуры, на врачей. Игорь приезжал по вечерам на полчаса, сидел молча, потом уходил. А я оставалась.
Но теперь всё позади. Валентина Петровна поправилась, врачи хвалили уход. Я надеялась — глупо, наивно, — что теперь она наконец оценит меня. Скажет хотя бы спасибо. Признает, что я не чужая.
Фикус у окна подсох без меня. Я налила воды в лейку, полила землю, провела пальцами по жёстким листьям.
— Я вернулась, — тихо сказала я ему.
В квартире было тихо, пусто. Я села на диван, закрыла глаза. Усталость навалилась как одеяло — тяжёлое, душное. Но вместе с ней пришло и облегчение. Дома. Наконец-то дома.
Игорь вернулся в восьмом часу. Ключ повернулся в замке, он вошёл, повесил куртку. Подошёл, обнял меня коротко, неловко — как обнимают дальнюю родственницу на похоронах.
— Как ты? — спросил он, не глядя в глаза.
— Устала, — ответила я. — Но твоя мама поправилась. Врачи говорят, через неделю можно выписывать.
Он кивнул. Мы сели ужинать. Я разогрела гречку с котлетами, налила чай. Игорь ковырял вилкой в тарелке, жевал медленно, отсутствующе. Я рассказывала про больницу, про то, как Валентина Петровна уже начала командовать медсёстрами, как требовала включить ей другой канал по телевизору. Пыталась рассмешить его — не получалось. Он молчал.
— Что-то случилось? — спросила я наконец.
Игорь поднял глаза — серые, усталые, какие-то пустые.
— Мама хочет с тобой поговорить, — пробормотал он. — Завтра приди к ней.
Что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Не слова — интонация. Виноватая, уклончивая.
— О чём? — уточнила я.
— Сама скажет, — Игорь встал из-за стола, понёс тарелку в раковину. — Я не знаю. Она просила, чтобы ты пришла.
Он ушёл в комнату, включил телевизор. Разговор был окончен.
Ночью я не спала. Игорь храпел рядом, повернувшись к стене. Я лежала на спине, смотрела в потолок, где мерцали отблески фонаря с улицы. В голове крутились последние недели. Валентина Петровна была необычно тихой в больнице — ни одного колкого слова, ни одного упрёка. Когда я делала ей уколы, она морщилась, но молчала. Когда я готовила кашу, ела без комментариев. Я думала — она слабая, больная, не до ссор. Думала — может, наконец-то она поняла, что я не враг.
Теперь тревога ползла в грудь, холодная и липкая.
"Что она задумала?"
Утром я позвонила в дверь квартиры свекрови. Валентина Петровна открыла сама — в тёмном платье, волосы уложены в тугой пучок. Она выглядела здоровой, строгой. Никаких следов болезни.
— Входи, — сказала она. Не "здравствуй", не "спасибо, что пришла". Просто — входи.
Я разулась, прошла в гостиную. Здесь всё было как всегда: тяжёлые бордовые шторы, полумрак, запах нафталина и духов "Красная Москва". Валентина Петровна села в своё кресло у окна — как королева на трон. Жестом указала мне на стул напротив.
— Садись. Нам нужно серьёзно поговорить.
Я села. Руки сами сложились на коленях — поза послушной школьницы перед директором.
Валентина Петровна смотрела на меня долго, молча. Потом заговорила — жёстко, без предисловий:
— Игорь должен оформить брачный договор. Я настаиваю.
Я моргнула, не понимая.
— Что?
— У меня есть имущество, — продолжала она, глядя мне в глаза. — Две квартиры и дача. Это всё достанется Игорю. Но я должна быть уверена, что в случае развода ты не заберёшь половину. Ты женщина без детей. Тебе нужны гарантии только от моего сына.
Горло сжалось. Я не могла вдохнуть.
— Валентина Петровна, — начала я, и голос дрожал, — я 15 лет с Игорем... я три недели у вас в больнице была... мои деньги на ваше лечение пошли...
— Именно поэтому, — перебила она холодно. — Ты вложилась. Значит, ждёшь отдачи. Я знаю таких. Договор — или я лишу Игоря наследства. Завтра он отведёт тебя к нотариусу.
Я встала. Ноги подкашивались. Развернулась, пошла к двери. Не попрощалась. Слёзы душили, но я не дала им пролиться — не при ней.
Только на лестничной площадке, когда дверь захлопнулась за спиной, я прислонилась к стене и заплакала.
Дома Игорь уже ждал. Сидел на диване, смотрел в телефон.
— Ты согласен с ней? — спросила я прямо с порога. — Ты правда хочешь этот договор?
Он отложил телефон, посмотрел на меня — виновато, устало.
— Ксюш, ну это же просто бумага... формальность... мама волнуется за наследство, она старая, ей спокойнее будет...
— 15 лет — формальность? — Я почувствовала, как внутри что-то рвётся. — Я — формальность?
Игорь молчал. Потом встал, взял сигареты, вышел на балкон. Разговор окончен.
Я достала телефон, позвонила сестре.
— Люда, — сказала я, и голос сорвался. — Приезжай. Пожалуйста.
Людмила приехала через час. Мы сидели на кухне, пили чай. Я рассказывала — сбивчиво, со слезами. Она слушала, лицо каменело.
— Ксюха, — сказала она наконец, — беги. Ты им не нужна. 15 лет прислуживала, деньги вкладывала — а тебя как прокажённую. У меня хоть никого нет, зато и не унижают.
— Я не могу, — прошептала я. — Я его люблю. Я боюсь одна.
Людмила взяла меня за руку.
— Любовь — это когда тебя защищают. А не бросают между молотом и наковальней.
Но я не слушала. Я боялась остаться одна. Как она. Пятьдесят лет, разведённая, одинокая. Я не хотела так.
На следующий день я снова пришла к Валентине Петровне. Может, получится объясниться. Достучаться.
Она открыла дверь, посмотрела удивлённо:
— Думала, ты согласилась.
— Почему вы мне не доверяете? — Я старалась говорить спокойно. — Я столько сделала для вас, для Игоря. Почему вы думаете, что я корыстная?
Валентина Петровна усмехнулась — сухо, зло.
— Именно поэтому. Ты считаешь, что теперь тебе все должны. Как та, первая. Она тоже так думала.
Я замерла.
— Какая первая?
Свекровь поняла, что сказала лишнее. Но не остановилась:
— Первая жена Игоря. Думала, раз замуж вышла — всё моё. Но я её вовремя выгнала.
Сердце колотилось.
— Игорь говорил, они просто разошлись... детей не было...
Валентина Петровна рассмеялась — коротко, неприятно.
— Вот именно. Детей не было. И у тебя нет. Может, и к лучшему.
Я развернулась и ушла. В голове гудело. Кто такая эта первая жена? Почему Игорь никогда не рассказывал?
Дома я рылась в шкафу, на антресолях. Нашла папку с документами. Свидетельство о разводе — 28 лет назад. Имя: Светлана Ковалёва.
Вечером я спросила Игоря напрямую:
— Расскажи мне про Светлану Ковалёву.
Он побледнел.
— Зачем тебе? Это было так давно... мы полгода прожили, разошлись, всё.
— Твоя мать сказала, что выгнала её. Почему?
Игорь разозлился:
— Мама ничего не выгоняла! Светка сама ушла! Сказала, что я маменькин сынок!
Хлопнул дверью, ушёл к себе.
Я села за компьютер. Нашла Светлану Ковалёву в соцсетях. Женщина лет пятидесяти, живёт в Твери. На фото — с взрослой дочерью.
Я написала:
"Здравствуйте. Вы были замужем за Игорем Лариным?"
Ответ пришёл через час:
"Да. А вы кто?"
"Его нынешняя жена. Мне нужно поговорить с вами."
"Приезжайте. Есть что рассказать."
Мы встретились в кафе на вокзале. Светлана была усталой, в дешёвой куртке, седые пряди в тёмных волосах. Заказала чай, смотрела на меня внимательно.
— Знаю, зачем пришли, — сказала она. — Валентина Петровна снова за своё, да? Договор хочет?
Я кивнула.
Светлана усмехнулась горько:
— Со мной она по-другому поступила. Просто выгнала. Я была беременна.
Мир качнулся.
— Что?
— После ссоры с ней я ушла от Игоря. Через месяц узнала — беременна. Я писала письма Валентине Петровне. Умоляла передать Игорю, что жду ребёнка. Что мне нужна помощь.
Светлана достала из сумки старый конверт. Протянула мне.
— Вот её ответ.
Я развернула пожелтевший листок. Почерк свекрови — твёрдый, размашистый:
"Не смей портить сыну жизнь. Аборт — или суд. Больше не пиши."
У меня перехватило дыхание.
— Я родила дочь одна, — продолжала Светлана. — Игорь ничего не знал. Я пыталась связаться с ним напрямую — Валентина Петровна перехватывала звонки, письма. Потом я сдалась. Вырастила Ирину сама.
— Ирину, — повторила я тихо.
— Ей 27. В прошлом году я заболела — рак. Перед смертью рассказала ей правду. Она хотела найти отца. Я отговаривала. Но после моей смерти она всё равно решила.
Светлана посмотрела на меня.
— Она уже нашла Валентину Петровну. Собирается прийти к ней.
Я не могла дышать.
Я ворвалась к свекрови без звонка. Валентина Петровна сидела у окна.
— У Игоря дочь! — закричала я. — Вы скрыли от него! 27 лет! Как вы могли?!
Она даже не вздрогнула.
— Я спасла его от той шлюхи. Она хотела на нём деньги заработать. Я сделала правильно.
Я смотрела на эту женщину и видела монстра.
— Вы не человек, — сказала я тихо. — И договор нужен не от меня. Вы боитесь, что дочь объявится. Правда?
Валентина Петровна побледнела.
В этот момент — звонок в дверь.
Я открыла. На пороге стояла молодая женщина с серыми глазами Игоря.
— Здравствуйте. Я Ирина. Ищу бабушку Валентину Петровну и отца — Игоря Ларина.
Валентина Петровна встала, схватилась за сердце.
Ирина вошла, посмотрела на бабушку холодно:
— 27 лет вы скрывали меня от отца. Мама умерла в прошлом году, перед смертью рассказала всё. Я пришла за правдой. И за своей долей наследства.
Я стояла в стороне, наблюдая.
Вот зачем договор. Валентина Петровна боялась, что Ирина через суд заберёт часть наследства у Игоря. А договор обезопасил бы его от меня — чтобы в случае развода или его смерти я не получила долю, которую потом могла бы отсудить внучка.
Меня использовали как щит.
Я позвонила Игорю:
— Приезжай к матери. Срочно.
Он приехал. Увидел Ирину. Она показала документы — свидетельство о рождении, где он указан отцом. Письма матери к Валентине Петровне.
Игорь читал, лицо каменело. Посмотрел на мать:
— Это правда? У меня дочь? 27 лет ты молчала?
Валентина Петровна сидела, опустив голову.
Игорь закричал:
— Ты украла у меня ребёнка!
Он вышел из квартиры. Я пошла за ним. Он стоял у подъезда, курил. Руки тряслись.
Я обняла его. Он заплакал — впервые за 15 лет.
— Я не знал, — шептал он. — Клянусь, я не знал...
Я гладила его по спине. Чувствовала жалость. Но внутри — пустота.
Жалость — это не любовь.
Вечером Валентина Петровна позвонила мне. Голос дрожал:
— Оксана, ты должна подписать договор. Теперь особенно. Если Игорь умрёт, его доля наследства достанется тебе. А потом эта... Ирина через суд заберёт всё. Договор защитит Игоря. Если ты его любишь — подпишешь. Завтра в 11 у нотариуса.
Я положила трубку.
Ночью я не спала. Игорь лежал рядом, отвернувшись. Тоже не спал — дыхание было неровным.
Я думала. 15 лет я доказывала любовь. Терпела свекровь. Вкладывала деньги. Отказывалась от своих желаний. Мечтала о ребёнке, но не могла — и винила себя.
А они видели во мне только угрозу. Инструмент. Чужую.
Даже сейчас, когда их семья рухнула, меня просят спасать.
Но никто не спросил: "Как ты, Оксана? Что ты чувствуешь?"
Утром я пришла в нотариальную контору. Стерильный офис, белые стены, кожаные кресла. Пахло бумагой и кондиционером.
Игорь уже сидел за столом — бледный, измученный. Валентина Петровна рядом — сгорбленная, постаревшая за ночь.
Нотариус положил на стол договор.
Я села. Все смотрели на меня.
Взяла ручку. Посмотрела на документ. Моё имя, имя Игоря, перечень имущества, которое не будет делиться.
Положила ручку обратно.
— Я не буду подписывать, — сказала я тихо. — Я подаю на развод.
Встала.
Игорь схватил меня за руку:
— Ксюш...
Я высвободилась.
— Прости, — сказала я. — Но я устала быть удобной.
Вышла из офиса. Холодный ветер бил в лицо. Я шла по проспекту, доставала телефон, набирала номер Людмилы:
— Можно я к тебе приеду? Насовсем.
Сестра помолчала секунду:
— Жду.
Я поймала такси. В окне мелькали серые дома, деревья без листьев, хмурое небо.
Я плакала. Но на душе было странное, пугающее облегчение.
Впервые за 15 лет я выбрала себя.
Любовь, которую нужно постоянно доказывать жертвами и унижением, — не любовь. Иногда уйти — единственный способ сохранить себя.
А вы смогли бы уйти после стольких лет брака? Или подписали бы договор ради сохранения семьи?