На самом краю земли русской, где мхи седые вплотную подступают к избам, притаилось село Дубовый Мыс. Здесь не слышно было звона стольных градов, здесь тишина лесная баюкала людей веками. Но нынче тишина та стала горькой, предгрозовой.
Любава стояла у кромки болота, прижимая к груди охапку сухой полыни. Ветер трепал её русую косу, заплетал в неё палую листву. Девка она была статная, с глазами синими, как омуты, да только в глазах тех нынче застыла печаль недетская. Ей бы к свадьбе готовиться, да только женихи все кольчуги надели.
За её спиной, в тени вековых вязов, высился Идол. Потемнел дубовый лик от дождей, покрылся мхом, но суровые очи его всё так же глядели на запад. Старики деревни собрались у подножия — седые, согбенные, они шептали древние слова, что деды их шептали перед сечей. Жгли костры, пускали дым по низине, просили предков о заступничестве. Плакали бабы, утыкаясь лицами в холщовые рукава, и слёзы их падали в родную землю, смешиваясь с росой.
А с запада уже шёл гул. То не гром небесный катился по перелескам, то звенела железная саранча. Крестоносцы. Чужие люди в белых плащах, с холодными крестами на груди, что не знают пощады к лесному народу. Кони их топтали посевы, мечи их жаждали крови тех, кто молится старым богам под сенью дубрав.
Любава обернулась к селу. Дым из труб шёл мирно, по-домашнему, а в хлеву мычала корова, не зная, что к вечеру над Дубовым Мысом может взвиться чёрное пламя.
— Неужто оставят нас, дедушко? — прошептала она, касаясь ладонью тёплого, нагретого скупым солнцем дерева Идола. — Неужто не встанут мёртвые за живых, когда сталь крестовая к горлу подступит?
В ответ лишь лес зашумел сурово, да где-то в глубине болот закричала выпь, предвещая беду.
************************
Любава толкнула дубовую дверь, и в лицо ей дохнуло родным, до боли знакомым теплом. В хате пахло печёным хлебом, сушёной мятой и чуть слышно — овечьей шерстью. На широкой лавке под окном сидел отец. Был он уж совсем одряхлел, бел как лунь, и руки его, когда-то гнувшие подковы, теперь мелко дрожали, перебирая затупившиеся стрелы.
Мать её, Милослава, стояла у печи. Годы не согнули её: статная, суровая, с косой, обёрнутой вокруг головы, она ловко управлялась с тяжёлым ухватом. По лавкам да на печи горохом рассыпались младшие — двое братишек-погодков да сестрёнка с личиком, вымазанным в чернике. Они играли в тряпичных коней, не чуя, как тень крыла незримого уже накрыла их дом.
— Ну что, дочка, — глухо проговорил отец, не поднимая глаз. — Шумят ли ещё сосны на западе или уже затихли под копытами?
— Идут, батюшка, — Любава присела на край лавки, коснувшись его сухой ладони. — Гуд по лесу стелется, железом гремит. Говорят, крестоносы те никого не милуют. Коль идол им не люб — жгут живьём, коль слово по-ихнему не молвишь — копьём в грудь.
Мать резко повернулась, и в глазах её сверкнуло.
— Не видать им нашей земли, пока мы дышим! — голос Милославы был низок и твёрд. — Пусть кресты их светят, да только наше солнце их выжжет. Я слышала, в соседнем погосте они и малых не пощадили...
Отец тяжело вздохнул, и этот вздох был похож на стон старого дерева.
— Не придёт к нам княжья дружина, Любава. Далеко стольный град, а дороги грязью да болотами заплыли. Вся сила немецкая, поганая, на наш рубеж навалилась. Мы одни тут, дочка. Мы — и лес.
Младший братишка подбежал к Любаве, прижался к её коленям.
— Сестрица, а правда, что у них кони в железе и сами они как горшки железные? — спросил он, глядя на неё чистыми, не знающими страха глазами.
У Любавы комок подступил к горлу. Она погладила его по вихрастой голове, а сама посмотрела на мать. На столе лежала свежая каравайная корка, в углу мирно тикал сверчок, а за окном догорала последняя мирная заря. Весь этот вкус жизни — запах лошадей, вкус парного молока, скрип колыбели — всё это висело на волоске.
— Ешь, малый, — тихо сказала мать, пододвигая к детям миску с кашей. — Ешьте всласть.
*********************
Когда сумерки сизым крылом накрыли Дубовый Мыс, на середину села вышел староста. Лицо его, серое от забот, казалось высеченным из камня. Он обвёл взглядом собравшихся — тех, кто ещё мог держать ухват или старую сулицу.
— Послушайте, бабы! — голос его дрогнул, но не сорвался. — Любава, бери девок, хватай малых за руки. Уводите их к Кручине, в самую низину, где мхи топкие да вода чёрная. Там, за камышом, стоит большой чёрный дуб, молнией ударенный. В пояс ему кланяйтесь, зовите шишимору болотную. Только она, матушка, может туманами вас укрыть, глаза чужакам отвести. В эту пору туманы там густые, липкие — авось и не заметят вас псы железные.
Началось горькое прощание. Бабки выносили заспанных детей, кутали их в тёплые платки, прижимали к сухим губам. Любава видела, как её мать, Милослава, не шелохнулась. Она стояла рядом с отцом, и в руках у неё был засапожный нож.
Старики-мужики тем временем доставали из погребов обрывки былой славы. Кто ржавую кольчугу натягивал поверх зипуна, кто правил точильным бруском дедовский топор. У кого-то шлем помятый нашёлся, у кого-то — щит с облупившейся краской. Вставали они в ряд, плечом к плечу, — последние защитники родного порога.
— Мы тут ляжем, — негромко сказал отец Любавы, поправляя на плече старый ратный ремень. — А вы идите. Коль шишимора примет — живы будете.
Старухи из изб выходить отказались. Кто-то заперся внутри, решив встретить смерть у родной печи, а кто-то сел на завалинку рядом с мужьями, повязывая чистые платки, словно на праздник.
Любава вела за собой череду девок и детей. Шли молча, боясь всхлипнуть. Болото дышало им в лицо холодом и гнилью. Впереди чернел тот самый дуб, чьи ветви-пальцы царапали низкое небо. Под ногами захлюпала вода, и первый белесый клочок тумана, похожий на костлявую руку, выплыл из камышей навстречу беглецам.
— Матушка-хозяйка водная, — шёпотом начала Любава, опускаясь на колени в липкую грязь. — Не за себя прошу... малых укрой!
******************
На другом берегу реки, там, где лес редел, раскинулся стан железной саранчи. Посреди луга высился огромный шатёр из плотного сукна, увенчанный чёрным орлом. Вокруг него тесно стояли рыцарские кони — рослые, злые звери, закованные в лобную сталь, чьё копыто дробило камень в пыль. Повсюду лязгало железо: оруженосцы чистили доспехи, точили длинные мечи да ковали запасные подковы. Числом их было не счесть — сотни всадников, тысячи кнехтов в серых коттах, готовых топтать русскую землю.
Внутри шатра было душно от запаха воска и немытых тел. Главный воевода, магистр Готфрид, сидел над картой, прижав её к столу перстнем. Лицо его было сухим, серым, а шрам через всю щёку делал улыбку похожей на оскал мертвеца. На нём был панцирь тёмной воронёной стали, холодный и непробиваемый, как его собственное сердце.
Рядом суетился его помощник, горбатый и крючковатый писарь Ульрих, чей нос вечно шнырял над пергаментами.
— Магистр, — проскрипел Ульрих, потирая сухие ладони. — Село впереди совсем малое. Там идолы их стоят, мерзость языческая. Как велите поступить? Пленников брать или пощады не давать?
Готфрид медленно поднял взгляд, и глаза его, бесцветные, как зимнее небо, сверкнули злобой.
— Пленники — это лишний хлеб и лишние слёзы, Ульрих. Нам нужна земля, очищенная от сорняков. Мы прикроемся крестом и верой, скажем, что несём им свет истины. Но истина в том, что здесь не должно остаться ни одного живого ростка, способного на бунт.
Он ударил кулаком по столу, так что кубок с вином подпрыгнул.
— Жгите всё. Гнездо за гнездом. Если мы оставим хоть одного волчонка, он вырастет и вонзит нож в спину нашим внукам. Геноцид — вот слово, которое они выучат перед смертью. Пусть болота их захлебнутся кровью, чтобы и духа славянского здесь не осталось.
Магистр поднялся, и плащ его, расшитый золотом, качнулся, словно знамя беды.
— Снимайте пост с привала! — выкрикнул он, выходя из шатра. — В сёдла! К закату все селенья должены стать пеплом.
Трубный зов немецкого рога, хриплый и властный, прорезал тишину леса. Войско пришло в движение. Зазвенели шпоры, захрапели кони, и чёрная стена железа медленно двинулась в сторону русской деревни, подминая под себя молодую поросль берёз.
********************
Наползает тень — крест железный лют,
Псы-латиняне по избам жгут и бьют.
Стариков под меч, малых — в пламя костра,
Захлебнулась в крике русская сестра!
Нет спасенья в храме — враг у алтаря,
Кровью дев калёных красится заря.
«Уводи, сестрица, в топи, под ольху,
Лучше в зыбь речную, чем гореть в греху!»
Крикнули Кикимору у гнилой воды:
«Матушка-болотница, спрячь нас от беды!
Заплети тропинки, морок наведи,
В ледяное чрево девок упрячь-уведи!»
Чавкнула трясина, скрыла сарафан,
На стальных доспехах — кованый туман.
Пусть в болоте сгинем, в тине пропадём,
Но под крест латинский шеи не загнём!
************************
В стольном граде, в высокой княжеской палате, воздух был тяжёл от споров и обид. Золочёные стены отражали нестройный гул голосов: здесь сошлись те, кто должен был держать Русь, да только каждый тянул одеяло на себя.
— Зачем нам слать полки в болота? — кричал толстобрюхий купец, поправляя соболью шапку. — Там ни пушнины, ни серебра, одни лягушки! Немец торговать хочет, пути ищет, а вы его мечами встречать вздумали!
Ему в ответ грохнул кулаком по столу старый воевода, чей шрам на лбу побагровел от гнева:
— Торговать? Они копытами коней наших пахарей в землю втаптывают! Покуда вы барыши считаете, западный рубеж кровью умывается. Дайте мне дружину, и я вышвырну эту железную саранчу за реку!
Но бояре лишь переглядывались, поджимая губы. Дворовая челядь жалась по углам, ловя каждое слово. Грызня шла за каждую гривну, за каждый вершок влияния. Князь сидел на троне молча, подперев голову рукой, и в глазах его отражалась усталость от бесконечной лжи приближённых.
Вдруг тяжёлые дубовые двери распахнулись с таким грохотом, что зазвенели кубки на столах. На пороге замер гридень, бледный, с перекошенным лицом. Голос его сорвался на крик:
— Посол от рыцарей! Немецкий посол у ворот!
Палата вмиг затихла. Спорщики замерли, глядя на вход. По залу пронёсся холодный сквозняк, колыхнув пламя свечей. В дверной проём вошёл человек, чей облик заставил многих вздрогнуть. На нём был чёрный кафтан с вышитым крестом, а на боку позвякивал длинный, прямой меч. Он не кланялся, не просил слова — он шёл как хозяин, чеканя шаг по дубовым плахам пола.
Посол остановился посреди палаты, обвёл присутствующих презрительным взглядом и заговорил на ломаном, но властном языке:
— Князь! Магистр Готфрид шлёт тебе своё слово. Мы пришли не за вашим золотом. Мы пришли за вашей душой и вашей землёй. Либо вы склоните колена и примете наш закон и веру, либо завтра дым от ваших сёл закроет солнце. Дубовый Мыс уже горит. Кто следующий?
**************
Низина у Кручины встретила дев и детей плотным, липким духом. Здесь воздух застоялся веками: пахло прелой хвоей, гнилой водой и чем-то древним, чего не знает человеческая память. Нога то и дело уходила в зыбкую почву, которая чавкала и причмокивала, точно невидимый рот под мхом пытался распробовать незваных гостей.
В самом сердце трясины, среди скрюченных берёз, стоял Идол.. Здесь из тины поднимался чёрный, склизкий столб, едва обтёсанный топором. Лика у него не было — лишь глубокие борозды, в которых копошились белесые черви.
— Становитесь в круг, — прошептала Любава, и голос её утонул в камышах, не дав эха. — Руки не выпускайте.
Девки встали вокруг идола, прижимая к себе дрожащих малых. Стало тихо так, что было слышно, как лопаются пузыри газа на поверхности омута. И тут началось странное.
Из воды потянулись тонкие, длинные струи тумана. Они не стелились по земле, а извивались в воздухе, словно белые змеи. Послышался тихий звук — не то плач младенца, не то скрип старого дерева, хотя ветра не было ни капли. В камышах мелькнуло что-то бледное, длиннорукое, и тут же скрылось, оставив после себя лишь рябь на чёрной воде.
Любава упала на колени перед чёрным столбом.
— Матушка Шишимора! Хозяйка зыби, хранительница топи! — запричитала она, захлёбываясь от страха и веры. — Не за себя прошу, за кровь нашу, за ростки малые! Окутай, спрячь, отведи взор железных псов! Пусть для них здесь будет лишь гибель, а для нас — спасенье!
В ответ на её слова идол вдруг дрогнул. Из-под его основания, прямо из жижи, начали подниматься пузыри, а вода вокруг окрасилась в багряный цвет, будто земля внизу начала кровоточить. Туман сгустился в одно мгновение. Он стал таким плотным, что Любава перестала видеть собственные руки. В этой белой пустоте начали проступать тени — высокие, костлявые, с ветвями вместо пальцев.
— Пришла... — выдохнула одна из девок, и зубы её застучали.
Над болотом поплыл низкий, вибрирующий гул, от которого нутро сжималось в комок. Это был не голос, а сам стон земли. И в этом гуле Любаве почудился ответный шёпот: «Кровь за кровь... дар за дар...»
*********************
Над Дубовым Мысом взвился чёрный, жирный дым. Рыцари ворвались в село с воем и лязгом, сметая плетни конями. Те мужики, что вышли встречать сталь с топорами, полегли первыми — их просто вмяли в грязь тяжёлыми конями.
Старосту, окровавленного, но живого, кнехты доволокли до старой берёзы посреди площади. По приказу воеводы его раздели до пояса, выставив старое тело на холодный ветер, и туго прикрутили к белому стволу кожаными ремнями. Магистр Готфрид, не слезая с коня, опустил забрало и посмотрел на старика сквозь узкие щели шлема.
— Говори, варвар, — пророкотал он, и голос его, усиленный сталью, звучал как гром. — Куда девок с приплодом попрятали? Мы знаем ваши повадки. Чуть прижмёт — бежите к своим деревянным истуканам в чащу, ищете защиты у гнилых пней.
Староста сплюнул кровь на железный сапог рыцаря и промолчал, лишь зубы сцепил так, что хрустнуло. Тогда вперёд вышел крючковатый Ульрих. Он приставил остриё кинжала к горлу старика и проскрипел:
— Магистр добр сегодня. Укажи путь к идолу, и он обещает убить их всех быстро. Копьём в сердце — и мук не почуют. Коли будешь молчать, старик, мы запрём оставшихся в амбаре и подожжём. Будут гореть долго, взывая к своим немым богам, покуда пепел не смешается с навозом. Ты этого хочешь для своих внуков?
Готфрид подал знак оруженосцам. Те начали стаскивать к амбару солому и сухой валежник. Из изб доносились крики старух и плач тех, кто не успел уйти. Рыцари смеялись, сбрасывая со стен святые для сельчан обереги и топча их в пыли.
— Ну! — рявкнул магистр, приподнимая коня на дыбы над самым лицом старосты. — Где логово вашей веры? Где идол, перед которым вы лоб бьёте?
Старик поднял голову, взглянул на затянутое дымом небо и вдруг хрипло, страшно рассмеялся.
— Идите... — выдохнул он. — Идите к Кручине. Матушка заждалась гостей в железных рубахах. Она вам и путь укажет, и постель постелет... навечно.
*********************
Готфрид не стал медлить. Он махнул перчаткой, посылая в сторону Кручины отряд из двенадцати отборных кнехтов и троих конных рыцарей.
— Изловите девок! — приказал он. — А идола их топорами в щепки разнесите!
Железные люди двинулись в низину. Сначала болото казалось им просто неудобной дорогой, но чем глубже они уходили в туман, тем тише становилось вокруг. Хлюпанье жижи под сапогами превратилось в единственный звук, пока из белесого марева не начали проступать тени.
Рыцарь, ехавший первым, вдруг натянул поводья. Его конь захрапел, пятясь назад. Из-за скрюченных, мёртвых берёз вышло Оно. Существо было похоже на старуху, но ростом выше человека. Тело её, обтянутое серой, как пергамент, кожей, казалось сухим и ломким, словно старый корень. Длинные, костлявые конечности скрежетали по палой листве, а пальцы, подобные паучьим лапам, подрагивали в воздухе.
Рыцарь вскинул меч, но шишимора оказалась быстрее. Она скользнула вперёд, не касаясь ряски, и её длинная, узкая рука с хрустом просунулась прямо сквозь щель в забрале шлема. Немец даже не успел вскрикнуть. Костлявые пальцы вошли в рот, прошили гортань и ушли глубоко в нутро, до самого желудка. С диким чавканьем тварь рванула руку обратно, выдирая наружу вместе с языком все кишки и куски мяса. Кровь брызнула на сталь, окрасив крест на плаще в багряный цвет.
— Бей нежить! — взревел другой кнехт, обрушивая тяжёлый меч на голову старухи.
Раздался звон, будто сталь ударила о вековой гранит. Клинок отскочил, едва не вывернув воину кисти, а на серой коже существа не осталось и царапины. Плоть болотных жителей была крепче любого доспеха.
Из тумана потянулись новые руки. Длинные, цепкие пальцы впивались в сочленения лат, выламывали руки из суставов, сдирали мясо с костей. Немцы рубили наотмашь, но мечи их тупились и выпадали из онемевших рук. Шишиморы кружили вокруг них, точно тени, и в тишине болота слышно было только хлюпанье крови да сухой, трескучий смех лесных хозяек.
Один из кнехтов, бросив щит, попытался бежать, но зыбь под его ногами вдруг разверзлась, и чёрная воронка тумана втянула его в себя за мгновение.
**********************************
Топь бездонная, марь белёсая,
Вышла бабка — рука косая.
Пальцы-крючья — сухая кость,
Не по нраву ей незваный гость.
Меч булатный о кожу звонко —
Ни царапины, ни заломка.
Сталь бессильна противу мхов,
Против древних болотных богов!
Рвёт шишимора вражье нутро,
Вынимает за грех серебро.
Сквозь забрало — в гортань да в живот,
Тина жадная кровушку пьёт.
За детей, за костры, за разбой —
Забирает болото с собой!
Хруст суставов да хлюпанье лат —
Нет пути крестоносцам назад!
****************
Готфрид в ярости сорвал перчатку и бросил её в грязь. Вторая группа, посланная на подмогу, канула в туман так же бесследно. Ни крика, ни звона стали — лишь мёртвая тишина, от которой у самых закалённых бойцов холодок шёл по хребту.
— Там засада, — прошипел Ульрих, щурясь на чернеющий лес. — Дикари знают тропы. Они заманивают наших людей в трясину. Магистр, нет смысла губить здесь войско ради десятка девок и идола. Время не ждёт, впереди богатые города, а мы топчемся в навозе.
Магистр Готфрид посмотрел на догорающие избы. Он понимал: большая война требует скорости.
— Мы не пойдём в болото, — отрезал он. — Но и живыми их не оставим.
Он отобрал десяток самых свирепых кнехтов и оставил их в селе под началом опытного сержанта.
— Остаётесь здесь, — приказал Готфрид. — Запритесь в самой крепкой избе, выставьте стражу. Жрать на болотах им нечего. День, два — и полезут обратно, как голодные крысы. Вот тогда и встретите их сталью. Коль почуете неладное или враг будет числом велик — шлите гонца. Основные силы пойдут по главному тракту.
Рыцари подожгли напоследок оставшиеся стога, чтобы лишить беглецов даже надежды на кров. Войско, громыхая железом, начало сниматься с привала. Чёрная змея крестоносцев потянулась прочь от деревни, оставляя за собой лишь пепелище и малый отряд, затаившийся в ожидании добычи.
А на болоте, у чёрного идола, Любава на последок прижимала к себе плачущую сестрёнку. Туман вокруг них стал таким густым, что казалось, его можно резать ножом. Она слышала, как стихает гул вражьего войска, но знала — уйти им не дадут.
— Слышишь? — шепнула она одной из подруг. — Стихло. Ушли псы...
***********************
Железная туча крестоносцев докатилась до каменных стен Остёрского кремля. Эта крепость стояла на высоком холме, оберегая путь к сердцу Руси, и магистр Готфрид решил превратить её в кровавый пример для всех непокорных.
Штурм был страшен. Стены дрожали под ударами таранов, а в небо взлетали горшки с горячей смолой и зажигательной смесью. Когда же ворота рухнули, сокрушённые железным тараном, на улицы хлынула смерть.
Германцы не просто брали город — они выжигали саму его суть. На центральной площади, Готфрид приказал устроить «судилище веры». Ульрих, щурясь от дыма, выискивал в толпе пленных самых красивых женщин. Их, с сорванными платками и разорванными рубахами, волокли к врытым в землю столбам.
— Ведьмы! — визжал писарь, указывая костлявым пальцем на бледных от ужаса красавиц. — Я вижу в их глазах бесовский блеск! Такие чаровали наших воинов, такие призывали лесных духов! Очистим их души огнём!
Под ноги женщинам бросали сухую солому и свежее берестяное лыко. Вспыхивали факелы. Огонь сначала лизал босые ступни, а затем взмывал выше, впиваясь в нарядные сарафаны. Крики несчастных тонули в торжественном пении латинских псалмов, которые затянули рыцари, стоя в оцеплении. Готфрид смотрел на это, не моргая, — для него этот костёр был лишь очистительным пламенем, убирающим сорняки с захваченной земли.
А в это время на окраине города кипела иная работа. Длинные обозы, крытые серым холстом, забивали до отказа. В телеги заталкивали детей — отроков и совсем ещё малых крох. Те смотрели на мир сквозь деревянные прутья решёток, не понимая, куда их везут. Их ждала чужбина, рабство на далёких западных землях, где им суждено было забыть родную речь и своих богов.
Скрипели колёса по битому камню, плакали матери в кострах, а магистр уже отдавал новый приказ.
— Пусть горит Русь, — цедил он, глядя на зарево. — Чтобы даже пепел их рассеялся и ничего не осталось.
****************
Вечер в покорённом кремле выдался душным от гари и тяжёлого, хмельного веселья. Победители рассыпались по захваченным дворам, вышибая двери и вытаскивая из погребов последние запасы мёда да браги. Всюду ржали кони, звенела сталь, а из окон доносился пьяный хохот кнехтов.
Двое солдат, обросшие щетиной и грязные от сажи, заприметили небольшую избу у самого вала. Они ворвались внутрь, не таясь. Старуха, что сидела в красном углу, попыталась заступиться за свой порог с ухватом, но один из немцев коротким ударом тесака пробил ей голову. Тело повалилось на пол, заливая кровью чисто выскобленные доски.
Солдаты жадно огляделись. Их зоркие, хищные глаза приметили неплотно пригнанную половицу под столом. С рыком они выдрали дерево и вытащили из подпола девку — совсем молодую, с испуганными глазами и косой, перевязанной алой лентой. Она не кричала, только сжалась в комок, когда грубые руки впились в её плечи.
Надругались они над ней прямо там, на глазах у мёртвой бабки, глумясь над её слезами и тихими стонами. А когда им наскучило, один из кнехтов схватил её за волосы и выволок на середину площади, где горел огромный костёр из церковных икон и лавок.
— Глядите, братья! — орал он, толкая полураздетую девицу к самому пламени. — Вот она, лесная ведьма! Пусть её бог попробует вытащить её из углей!
Рыцари и кнехты, обступив огонь, громко хохотали, разливая по кубкам награбленное вино. Они швырнули несчастную в самую гущу огня. Девка билась в плаемени, одежда на ней вспыхнула мгновенно. Её крик, высокий и пронзительный, разрывал ночное небо, пока кожа не начала чернеть и лопаться. Она выла от нестерпимой муки, тянула руки к небу, но железные люди лишь подбрасывали в костёр дрова, соревнуясь в остроумии.
Так она и испепелилась на глазах у всего воинства. Когда крики затихли и остался лишь хруст костей в углях, немцы окончательно предались празднику. Они пили за победу, за новую землю и за магистра.
*************************
Ой, не зорюшка в небе занялась,
То невинная кровь пролилась.
На костре, средь чужого огня,
Догорает береза моя.
Дым седой заплетает косу,
Не испить ей под утро росу.
Крест железный — чернее угля,
Принимай свою дочь, мать-земля.
В небесах — только пепел да гарь,
Смерть принёс заморский царь...
Ни молитвы, ни девичьих слёз —
Лишь огонь, что до звёзд дохлестнул да промёрз.
Спи, голубка, в объятьях зари,
Мы за дочь отомстим...подожди…
**************************
Над разорённой землёю, сквозь грузные чёрные тучи, наконец пробился слепящий солнечный луч. И в этом свете, на гребне высокого холма, возникла стена из стали и веры. То было не просто войско — то была сама Русь, вставшая в полный рост, чтобы взыскать долги.
Запели боевые рога, гулко и протяжно, заглушая воронье карканье. Тысячи копыт вбили в землю прах захватчиков, и лавина княжьей дружины сорвалась вниз. Кольчуги русичей, выскобленные до зеркального блеска, переливались на солнце так ярко, что немцы слепли, прикрываясь щитами. Впереди всех на белом коне летел воевода, и меч его сверкал, точно молния, карающая за поруганную честь девиц и сожжённые сёла.
— За кровь! За мать землю! Бей псов! — разнеслось над полем, и этот клич заставил сердца рыцарей ёкнуть под доспехами.
Удар был такой силы, что первые ряды немецких захватчиков просто разлетелись. Кони русичей, мощные, лесные звери, грудью сминали вражеский строй. Жалости не было — её выжгли костры, на которых горели наши сёстры.
Началось великое возмездие. Тяжёлые славянские топоры с хрустом врубались в напыщенные шлемы с перьями, раскраивая черепа «цивилизованных» ублюдков до самых плеч. Дружинники работали мерно и страшно: один взмах — и рука немца, державшая факел, летит в грязь; другой — и копьё прошивает стальной панцирь, выходя из спины вместе с чёрной, зловонной кровью.
Магистр Готфрид пытался развернуть свой отряд, но было поздно. Его «железные жуки» в панике тонули в собственной крови. Русичи ссаживали рыцарей с коней, валили их в придорожную пыль и вбивали кинжалы-засапожники прямо в узкие щели шлемов, в те самые глаза, что с насмешкой смотрели на муки. Те, кто вчера смеялся над горящей девушкой, сегодня скулили, захлёбываясь в грязи и моля о пощаде на ломаном славянском. Но вместо пощады они получали лишь холодную сталь в глотку.
— Это тебе за малых детей! — звенел голос молодого дружинника, когда он срубал голову сержанту-насильнику.
— Это за матерь-мою! — вторил ему другой.
Немцев гнали до самой реки, не давая перевести дух. Те, кто пытался бежать, находили смерть от метких стрел, что впивались в затылки. Воздух, пропитанный гарью, наконец-то очистился, наполняясь звоном русской стали и победным кличем свободных людей.
******************
Немецкое войско, обливаясь кровью и теряя спесь, откатилось от стен крепости. Те, кто выжил под ударами русской дружины, в панике бежали к лесной опушке, где густые тени вековых елей могли укрыть их от праведного гнева. Там, за валами и засеками, они начали перегруппировываться. Готфрид, сжимая в кулаке обломок меча, яростно смотрел на башни кремля, которые вновь стали чужими.
Но к ночи гул пошёл по лесу — ухающий, зловещий. К разбитым частям магистра пришло подкрепление из дальних замков ордена. Железная змея свежих сил вползла в лагерь, принося с собой холод и запах тлена. Воины расступились, освобождая путь тому, о ком в Европе шептались лишь в тайных подземельях инквизиции.
Из чащи на чёрном как уголь жеребце выехал Чёрный Рыцарь. Он был огромен, ростом в два с половиной метра, и доспехи его, лишённые украшений, казались выкованными из самой бездны. Шлем его не имел забрала — лишь глухую стальную маску с узкими прорезями, за которыми не было видно глаз. Конь под ним хрипел, пуская кровавую пену, а земля дрожала от каждого шага.
В лагере наступила мёртвая тишина. Кнехты, привыкшие к крови, отводили взгляды. Они знали, что этого гиганта не кормили хлебом и вином. У него была своя, страшная трапеза. Оруженосцы подтащили к его шатру пленников — раненых русских воинов и захваченных крестьян.
Чёрный Рыцарь не спеша спешился, и лязг его сочленений напоминал скрежет могильной плиты. Он брал человека за горло одной рукой, приподнимал над землёй, словно тряпичную куклу, и заходил в тень шатра. Оттуда доносились хруст костей, чавканье и нечеловеческие крики, которые обрывались внезапно, сменяясь сытым, утробным рыком.
Человечина давала ему силу, которую не мог пресечь обычный меч. Его плоть под латами была напитана чужой мукой, а кровь превратилась в густой яд. Магистр Готфрид подошёл к чудовищу, когда тот вышел наружу, обтирая окровавленные перчатки о чёрный плащ.
— Завтра мы вернёмся за ними, — прохрипел Готфрид, глядя в пустые щели шлема гиганта. — Пусть они увидят, что за смерть пришла на их землю.
Рыцарь-людоед ничего не ответил. Он лишь повернул голову в сторону Остёрского кремля, и воздух вокруг него задрожал от разлитой злобы.
*****************
На рассвете поле брани превратилось в сущий ад. Чёрный Рыцарь шёл впереди германского клина, и ни одна стрела, ни одно копьё не могли остановить этот стальной утёс. Он не фехтовал — он крушил. Огромный двуручный меч в его руках гулял, словно коса в сенокос. Одним взмахом он перерубал коней вместе с всадниками, вырывал головы из плеч, оставляя за собой лишь кровавое месиво.
Князь, молодой и отважный, бросился наперерез чудовищу, но сила была неравной. Рыцарь-людоед поймал лезвие княжьего меча голой перчаткой, смял сталь и ответным ударом снёс князю кисть правой руки. Войско русичей дрогнуло: половина дружины уже лежала в грязи, а чернозём под ногами превратился в липкий багряный кисель.
Оба войска замерли. Посреди тишины раздался резкий, торжествующий хохот магистра. Готфрид выехал вперёд, глядя сверху вниз на раненого князя, который пал на колено прямо в кровь и жижу, прижимая к груди обрубок руки.
— Сдавайся, щенок! — прокричал Готфрид, упиваясь своим триумфом. — Будешь жить, коль присягнёшь на верность Папе и нашему ордену. Воинов твоих я пущу на корм моему верному рыцарю, им всё равно подыхать, а тебя, так и быть, помилую. Склони голову, признай нашу мощь!
Князь поднял лицо, бледное, иссечённое, но глаза его горели прежним неугасимым огнём. Он сплюнул кровь под копыта вражеского коня и прохрипел так, что слышно было в последних рядах:
— Не бывать этому никогда... Не склоню я главы перед псами погаными! Земля наша вас сожрёт, да не подавится!
Магистр лишь криво усмехнулся и подал знак. Чёрный Рыцарь шагнул вперёд, занёс тяжёлый клинок и одним коротким, страшным движением отрубил князю голову. Покатилась она в грязь, и немцы, взревев от ярости, бросились добивать оставшихся русичей. Казалось, всё кончено, и над Русью навеки воцарится тьма.
И вдруг... БАБАХ! БАБАХ!
Земля вздрогнула так, что кони крестоносцев повалились на бок. Птицы с криком взмыли из леса, а вековые дубы закачались, словно тонкие тростинки. От этого звука заложило уши, а в груди поселился первобытный страх. Из-за горизонта, раздвигая облака плечами, стала подниматься фигура столь громадная, что Чёрный Рыцарь рядом с ней показался жалким насекомым.
— Святогор! Святогор пришёл! — закричали выжившие дружинники, падая на колени и плача от нежданной надежды.
*****************
Степи и леса содрогнулись, когда на поле брани ступила сама древняя мощь земли. Святогор шёл, и каждый его шаг вколачивал эхо в самые недра. Был он выше самых старых дубов, широк, как скала, а борода его, белая и густая, стлалась по груди точно кучевое облако. Одет великан был в кольчугу, каждое кольцо которой было размером с мельничный жёрнов, а за спиной его качался палила-палица — обломок утёса, окованный небесным железом.
— ПОГАНЬ! — взревел Святогор, и от этого крика у немцев лопались барабанные перепонки, а с коней заживо слезала кожа. — МРАЗЬ ЧУЖЕЗЕМНАЯ! КТО ВАМ ПОЗВОЛИЛ КРОВЬЮ МОЮ ЗЕМЛЮ КРАПИТЬ?!
Он не стал медлить. Его ладонь, огромная и тяжёлая, как свод небесный, опустилась на передовые отряды рыцарей. БАЦ! И на месте гордых всадников в сверкающих латах осталось лишь ровное место — мокрое пятно из стали, костей и плоти, вдавленное в чернозём на три локтя.
Святогор начал свою жатву. Он не фехтовал, он перемалывал немцев в труху. Великан ступал своими пудовыми сапогами прямо в гущу вражеского войска, и под каждым его шагом десятки кнехтов превращались в кашу. Он хватал рыцарей целыми горстями, сжимал кулак, и из сочленений их доспехов брызгала кровь, словно сок из перезрелых ягод.
Чёрный Рыцарь, этот людоед-переросток, попытался было замахнуться своим мечом, но Святогор лишь глянул на него с высоты своего роста.
— ЧЕРВЬ КРОВОЖАДНЫЙ! — пророкотал великан.
Он схватил стального гиганта за обе ноги, как назойливую муху, и со всей дури шарахнул его об землю раз, другой, третий. Доспехи Чёрного Рыцаря лопнули, кости внутри превратились в порошок, а сам он был вбит в грязь так глубоко, что и следа не осталось.
Магистр Готфрид, обезумев от ужаса, пытался повернуть коня, но Святогор настиг остатки войска. Он начал замалывать захватчиков в землю, словно пашню перед севом. Великан волочил свою палицу по полю, сдирая верхний слой земли вместе с конями, рыцарями и их крестами. Железные псы вопили, молили о пощаде, но Святогор был неумолим. Он превращал их стройные ряды в кровавое месиво, перемешивая обрывки белых плащей с грязью и навозом.
— ВОН С МОИХ ГЛАЗ! В ЗЕМЛЮ ЛЯЖЕТЕ, ПАДАЛЬ! — гремел его голос над побоищем.
За считанные мгновения от гордого немецкого войска не осталось ничего. Лишь распаханное, изрытое поле, густо политое чужой кровью, где среди комьев земли виднелись обломки мечей да разбитые шлемы. Готфрида Святогор прихлопнул мизинцем, просто не заметив, как раздавил магистра вместе с его породистым скакуном.
*********************************
Не гора шелохнулась — то Святогор встал,
Древний Род в его жилах огнём заиграл.
Кровь славянская — сурица, чистый исток,
В ней и ярость богов, и бессмертья глоток.
Он из Прави пришёл, где ковались миры,
Ему горы — ступени, а тучи — шатры.
Слышишь, стонет земля под пятой исполинской?
То не враг идёт лютый — то дух наш былинный!
Сбереги, старый витязь, славянскую точь,
Помоги супостата в пыли растолочь.
В каждом сыне — частица твоей чистоты,
В каждой капле — завет родовой высоты!
******************************
Крючковатый Ульрих, приспешник магистра, чудом уцелел в той кровавой бане. Когда Святогор начал втаптывать рыцарей в пашню, этот подлый лис забился в глубокую канаву, прикинувшись мертвецом, а после, скуля от страха, пополз прочь. Он вернулся в Дубовый Мыс, к тому малому отряду, что остался стеречь выходы с болот.
— Снимайтесь! — прохрипел Ульрих, вваливаясь в избу к немцам. Лицо его было серым, а руки ходили ходуном. — Уходите! Там не человек, там гора ожила! Святогор по трактам ходит, выискивает. Если на дорогу выйдете — раздавит как клопов!
Немцы, побросав награбленное, двинулись в обход. Единственный путь лежал через Кручину — туда, где дышали туманы и стояла мёртвая тишина. Они шли гуськом, стараясь не звенеть доспехами, испуганно озираясь на каждый шорох.
Вдруг туман впереди расступился, явив им мшистую поляну под тем самым чёрным дубом. Солдаты замерли, и холодный пот градом покатился по их спинам. На поляне, среди корней, стояли дети. Совсем малые, в белых рубашонках, они молча смотрели на чужаков. В их глазах не было страха — только пустота и бездонный, холодный покой.
Один из кнехтов, одурев от голода и злобы, потянулся было к мечу, но Ульрих вцепился в его руку мёртвой хваткой.
— Не тронь! — взвизгнул приспешник, и голос его сорвался на шёпот. — Даже не смотри в глаза детям славян! Не видишь разве? Если хоть один волос с детской головы упадёт — погибнем! Жить хочется, дурак! Жить!
Немцы, пятясь и крестясь дрожащими руками, стали обходить детей по самой кромке трясины. Те стояли неподвижно, провожая их немигающими взглядами. Как только последний солдат миновал поляну, приспешник и его отряд, не разбирая дороги, припустили бегом, проламываясь сквозь камыш.
Они нырнули в белесый туман, надеясь найти спасение. Но туман этот уже не был просто паром над водой. В нём слышался тихий, вкрадчивый смех и шёпот десятка девичьих голосов, что звали их по именам, заманивая всё глубже в сердце гнилой топи. Берегини, чью человечью жизнь прервали крестоносцы, теперь вышли на охоту, и туман этот стал для немцев саваном смерти.
*************
Не точию хлебом единым будет жив человек
«только», «лишь», «единственно»
«подобие», «равенство» или «меру»
Сохрани русскому человеку... веру!
В моём ПРЕМИУМЕ уже собрана целая библиотека таёжных триллеров, которых нет в открытом доступе. Всё самое интересное я приберёг для подписчиков. Подключайся: <<<< ЖМИ СЮДА
****
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ!?
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА
*****
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна