Аня захлебывалась плачем, выгибая спинку так, словно хотела вырваться из рук. Лена качала ее, прижимая к плечу, и одновременно пыталась помешать кашу в кастрюле. Молоко чуть не убежало, запах гари пополз по кухне. За окном темнело, февральский вечер наступал рано, и в доме становилось холодно, несмотря на горячую плиту.
Телефон завибрировал на столе. Лена бросила взгляд на экран. Сергей.
Она сняла трубку, зажав ее плечом.
– Лен, ты не жди меня, – голос был громкий, веселый, на фоне слышался смех и чьи-то выкрики. – У Сашки мужики собрались, ну... по поводу... Это ж традиция такая! Отметить надо!
Лена молчала. Каша булькала. Аня кричала громче.
– Лен, ты чего молчишь? Слышишь меня?
– Слышу.
– Ну вот. Не злись там. Я недолго. Ну, может, к полуночи.
Лена положила трубку, не попрощавшись. Аня все плакала. Кастрюлю пришлось снять с огня, каша пригорела снизу. Лена опустилась на табурет, прижав дочь к груди, и тихо заговорила:
– Ну что, Анечка, опять мы одни? Опять традиция. Пятый раз за месяц традиция.
Ребенок всхлипнул, затих на секунду, потом снова завелся. Лена встала, начала ходить по кухне, качая ее. За окном была только темнота, редкий свет от фонаря у магазина. Деревня Подгорное засыпала рано, здесь нечем было заняться по вечерам.
***
Утро начиналось одинаково. Аня просыпалась в шесть, требовала грудь. Лена вставала с ватными ногами, голова кружилась от недосыпа. Сергей храпел на диване в зале, пахло от него перегаром и дешевым одеколоном. Он пришел в третьем часу ночи, грохнул дверью, свалился на диван, не раздеваясь.
Лена пеленала дочь, грела воду на плите для стирки. Памперсы покупали редко, денег не хватало. Сергей работал водителем на сельхозпредприятии «Заря», которое еле держалось на плаву. Зарплату задерживали, выдавали частями. Последние два месяца принесли по три тысячи вместо обещанных восьми. Лена пыталась поговорить с ним про деньги, но он только отмахивался:
– Да что ты хочешь от меня? Я стараюсь! Страна такая, жизнь такая!
Она стирала пеленки вручную, развешивала их на веревке во дворе. Февраль был холодный, ветер задувал колючий. Белье замерзало, приходилось досушивать в доме. Запах сырости и детского пюре смешивался с запахом старых обоев.
К десяти часам Аня снова спала. Лена выходила в огород, проверяла кур, носила воду из колодца. Коза Маша требовала сена, блеяла жалобно. Лена давала ей, гладила по холке. Коза была единственным существом, которое не требовало от нее ничего, кроме простого ухода.
– Хорошая ты, Машенька, – шептала Лена. – Хоть ты меня не бросаешь.
***
Соседка Надежда Степановна пришла около обеда. Она всегда приходила без стука, заходила в сени, стучала костяшками пальцев по двери.
– Леночка, ты тут?
– Заходите, Надежда Степановна.
Старушка вошла, неся в руках банку с творогом и два яйца.
– Вот, девочка, принесла. Корова отелилась, молока много. Творог-то делала, думаю, Леночке отнести. Ей молодой силы нужны, ребеночка кормит.
Лена приняла банку, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
– Спасибо вам, Надежда Степановна. Спасибо большое.
– Да что ты, милая. – Старушка села на табурет, поправила платок. – Как ты тут? Как девочка?
– Все хорошо, – соврала Лена. – Растет.
Надежда Степановна посмотрела на нее внимательно, потом на разбросанные по комнате пеленки, на грязную посуду в раковине, на темные круги под глазами молодой женщины.
– Сергей помогает?
Лена отвернулась к окну.
– Помогает. Он работает.
– Работает, – повторила Надежда Степановна, и в ее голосе не было осуждения, только усталое понимание. – Мужики они как дети, сами не знают, чего хотят. Вот ты, Леночка, не вздумай все на себя брать. Береги себя.
Лена кивнула. Надежда Степановна посидела еще немного, помогла развесить пеленки, подержала Аню на руках, чтобы Лена могла вымыть посуду. Потом ушла тихо, как пришла.
***
Дни шли один за другим. Зима не отпускала. Март был холодный, снег лежал до середины месяца. Сергей стал возвращаться домой все позже. Он говорил про работу, про дела, про мужиков, с которыми надо было обсудить заказ, договориться о чем-то.
Лена верила и не верила одновременно. Она слышала разговоры в магазине, когда выходила за хлебом. Женщины замолкали при ее появлении, но она успевала уловить обрывки фраз:
– ...видели его в райцентре...
– ...говорят, с какой-то городской...
– ...бедная Ленка, с ребеночком...
Лена делала вид, что не слышит. Покупала хлеб, молоко, макароны, возвращалась домой. Аня спала в коляске, укрытая старым одеялом. Лена толкала коляску по разбитой дороге, мимо покосившихся заборов, мимо домов, где уже никто не жил.
Деревня Подгорное умирала медленно. Из ста домов жилыми оставались около тридцати. Молодежь уезжала в города, старики доживали свой век. Автобус в районный центр ходил раз в день, в семь утра. Работы не было. Школа закрылась пять лет назад, детский сад еще раньше.
Лена родилась в соседнем селе, переехала сюда после свадьбы. Ей тогда было двадцать один, Сергею двадцать три. Он казался ей мужественным, уверенным. Работал водителем, получал неплохо, обещал, что через год-два они переедут в город, начнут новую жизнь. Говорил, что любит ее, что она самая красивая.
Прошло два года. Город остался мечтой. Родилась Аня, и Лена оказалась привязанной к дому, к пеленкам, к бесконечной усталости. Сергей изменился. Он стал раздражительным, начал пить чаще. Говорил, что устал от жизни в деревне, что здесь загибаться надо, что настоящая жизнь где-то там, за горизонтом.
– Мой отец так же жил, – говорил он. – Мужик работает, а дома отдыхает. Это нормально.
Лена не спорила. Она боялась ссор, боялась, что он уйдет совсем.
***
В апреле случилась ссора. Сергей пришел вечером трезвый, но злой. Бросил ключи на стол, прошел в комнату, не поздоровавшись.
Лена кормила Аню, сидя на кровати.
– Ужин готов, – сказала она тихо.
– Не хочу.
– Сереж, поешь хоть немного. Я борщ сварила.
– Сказал, не хочу!
Аня вздрогнула, начала плакать. Лена качала ее, шептала успокаивающие слова. Сергей стоял посреди комнаты, смотрел на них, и в его глазах было что-то чужое.
– Надоело, – сказал он вдруг. – Надоело все это. Пеленки, крики, эта жизнь. Здесь загибаться надо, а ты... ты тут вся в пеленках, и разговаривать не о чем.
Лена подняла на него глаза.
– О чем ты?
– О том, что я устал. Я не хочу жить так всю жизнь. Я не хочу быть как мой отец, который сгинул в этой деревне.
– Сереж, мы же говорили, что через пару лет переедем. Ты же обещал.
– Через пару лет, через десять лет, – передразнил он. – Да когда эти годы? Я уже двадцать пять лет здесь живу, хватит!
Лена встала, держа Аню на руках.
– Что ты предлагаешь?
Он отвернулся к окну.
– Я уезжаю. На заработки. В город. Там есть работа нормальная, там можно деньги заработать.
– А мы?
– Вы... останетесь. Пока. Потом разберемся.
Лена почувствовала, как холод разливается в груди.
– Ты уезжаешь к той женщине, да? К городской?
Сергей резко обернулся.
– Откуда ты знаешь?
– Все знают. Деревня маленькая.
Он помолчал, потом выдохнул:
– Ну и что? Да, к ней. Катя ее зовут. Она нормальная женщина, не загнанная, с ней можно поговорить. Она меня понимает.
Лена молчала. Аня плакала. Сергей ушел в другую комнату, хлопнув дверью.
Наутро он собрал вещи в сумку, не позавтракал, не попрощался. Сказал только:
– Деньги буду присылать. Когда смогу.
Дверь закрылась. Лена стояла у окна, держа на руках дочь, и смотрела, как он идет по дороге, не оглядываясь. Потом он сел в попутку, и машина увезла его.
***
Первую неделю Лена жила как в тумане. Она делала все механически: кормила Аню, стирала, готовила, ходила к козе. По ночам плакала тихо, чтобы не разбудить ребенка. Днем держалась. Надежда Степановна приходила каждый день, приносила что-то из еды, помогала по хозяйству.
– Не горюй, девочка, – говорила она. – Мужики уходят и возвращаются. Может, и твой вернется.
Лена не верила. Она знала, что Сергей не вернется. Он ушел не на заработки, он ушел от нее, от ребенка, от этой жизни.
В середине мая случилось неожиданное. Вечером, когда Лена качала Аню на крыльце, к дому подъехала машина. Из нее вышла женщина лет пятидесяти, худая, с короткими седыми волосами, в старой куртке.
Лена узнала ее не сразу. Татьяна Петровна, мать Сергея. Она уехала из деревни двенадцать лет назад, когда Сергею было тринадцать. Оставила его с отцом, уехала в город. Больше не возвращалась. Сергей почти не говорил о ней.
Татьяна Петровна подошла к крыльцу, остановилась в нескольких шагах. Посмотрела на Лену, потом на ребенка.
– Здравствуй, Лена.
– Здравствуйте.
– Можно войти?
Лена кивнула. Они прошли в дом. Татьяна Петровна огляделась, потом села на табурет. Лена поставила чайник на плиту.
– Надежда Степановна позвонила мне, – сказала Татьяна Петровна негромко. – Рассказала, что Сергей ушел. Я приехала.
Лена молчала. Она не знала, что сказать этой женщине, которая когда-то бросила своего сына.
– Я понимаю, что ты думаешь обо мне, – продолжила Татьяна Петровна. – Что я плохая мать. Что я бросила ребенка. Это правда. Я сбежала. Я не выдержала.
Лена поставила на стол две кружки, налила чай.
– Зачем вы приехали?
– Помочь. Если можно.
– Вы не помогли тогда своему сыну.
Татьяна Петровна опустила глаза.
– Знаю. Я об этом думаю каждый день. Но я не могла забрать его. Его отец не отдал бы. А силы уехать у меня хватило только на себя.
Лена смотрела на нее. В глазах Татьяны Петровны была такая усталость, что Лена невольно смягчилась.
– Оставайтесь, – сказала она. – Хотя бы на ночь.
Татьяна Петровна осталась. Она спала на диване, на котором раньше спал Сергей. Утром встала рано, затопила печь, принесла воду, покормила кур. Лена проснулась от запаха каши. Татьяна Петровна стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле.
– Я сварила овсянку, – сказала она. – Поешь. Тебе надо силы восстанавливать.
Они завтракали молча. Аня спала в люльке. Татьяна Петровна смотрела на нее долго, потом тихо сказала:
– Она похожа на Сергея. Такие же глаза.
– Да.
– Как ее зовут?
– Аня. Анна.
Татьяна Петровна кивнула. Потом встала, начала мыть посуду. Лена смотрела на нее, не понимая, что чувствует. Эта женщина была чужой, но в ее движениях, в ее молчаливой помощи было что-то успокаивающее.
***
Татьяна Петровна осталась на неделю. Она чинила забор, который давно покосился, копала огород, помогала с Аней. По вечерам они сидели на крыльце, пили чай. Татьяна Петровна говорила мало, но однажды начала рассказывать.
– Я вышла замуж в восемнадцать, – говорила она, глядя в темноту. – Михаил был красивый, работящий. Обещал, что мы будем жить хорошо. Родился Сережа, я была счастлива. Но потом Михаил начал пить. Сначала по праздникам, потом каждые выходные, потом каждый день. Он бил меня. Говорил, что я плохая жена, что не умею готовить, что не так смотрю. Я терпела. Думала, что ради ребенка надо терпеть.
Лена слушала, обнимая кружку с чаем.
– Когда Сереже было тринадцать, я поняла, что больше не могу. Я сбежала. Уехала в город, устроилась санитаркой в больницу. Живу в общежитии. Пыталась забрать Сережу, но Михаил не отдал. Говорил, что я шлюха, что ребенка мне не видать. Я не боролась. Устала. Просто ушла и бросила его. Михаил умер через год, цирроз печени. Сергей остался один в этом доме.
Она замолчала. Лена видела, как дрожат ее руки.
– Я плохая мать, – сказала Татьяна Петровна. – Я знаю. Сергей не простил меня. Он прав.
– Почему вы тогда приехали?
Татьяна Петровна повернулась к ней.
– Потому что вижу себя в тебе. Вижу ту же историю. И не хочу, чтобы ты прошла тот же путь.
Лена молчала. Внутри что-то сжималось, как от боли.
– Я не уйду, – сказала она тихо. – У меня ребенок.
– У меня тоже был ребенок. Но я все равно ушла. Потому что если бы я осталась, меня бы не стало. Совсем.
***
Летом жизнь в деревне стала немного легче. Огород давал первые овощи, Лена продавала молоко от козы соседям. Деньги были маленькие, но хоть какие-то. Сергей не присылал ни копейки, не звонил. Лена поначалу ждала, потом перестала. Она привыкла к тому, что его нет.
Татьяна Петровна уехала через две недели, но обещала приезжать. И приезжала. Раз в месяц, на выходные. Привозила деньги, немного, сколько могла отложить с зарплаты санитарки. Привозила детскую одежду, которую кто-то отдавал в больнице. Помогала по хозяйству.
Между ними рос негромкий союз. Лена перестала видеть в Татьяне Петровне только бросившую мать. Она видела уставшую женщину, которая пыталась искупить вину. А Татьяна Петровна смотрела на Лену и видела молодую себя, загнанную в угол бытом и одиночеством.
Однажды в августе, когда они сидели на крыльце после работы в огороде, Татьяна Петровна сказала:
– Лена, ты не хочешь уехать?
Лена подняла на нее глаза.
– Куда?
– В город. Ко мне. У меня комната в общежитии. Места мало, но втроем уместимся. В городе садик есть при больнице, я устрою Аню. Работу найти можно. На фабрике всегда требуются швеи, или в магазине продавцом. Здесь тебе только сгинуть.
Лена молчала долго. Внутри боролись страх и надежда.
– Я не знаю, – призналась она. – Я боюсь. Здесь хоть свой дом, огород, коза. А там что? Незнакомое место, чужие люди.
– Здесь ты одна. Там будем вместе.
– А вдруг Сергей вернется?
Татьяна Петровна усмехнулась горько.
– Не вернется. Он нашел другую жизнь. Ты ему больше не нужна.
Слова были жестокими, но правдивыми. Лена знала это.
– Мне надо подумать, – сказала она.
– Думай, – кивнула Татьяна Петровна. – Но не слишком долго. Время уходит быстро. Ане уже полгода. Через год ей надо будет в садик, а здесь его нет. Ты будешь сидеть с ней до школы? А школа тоже закрыта. Что ты ей дашь в этой деревне?
Лена не отвечала. Она смотрела на поле за огородом, на закат, окрашивающий небо в розовый. Где-то вдалеке мычала корова. Деревня Подгорное дышала последним теплом лета, и это дыхание было таким тихим, что казалось, оно вот-вот прервется.
***
Осень пришла холодная и дождливая. Сентябрь лил не переставая. Дороги размыло, автобус в райцентр отменяли по несколько дней подряд. Лена чувствовала, как деревня замыкается вокруг нее, как стены дома становятся тюрьмой.
Аня подросла, начала агукать, улыбаться. Лена любила ее отчаянно, всем сердцем. Но по ночам, когда ребенок спал, она стояла у окна и смотрела в темноту. Думала о том, что будет дальше. Как она поднимет дочь одна, без денег, без помощи. Как объяснит, почему нет отца. Как скажет, что та самая традиция, о которой говорил Сергей, на самом деле была просто оправданием его измены и слабости.
В октябре Татьяна Петровна приехала снова. На этот раз она привезла билеты на автобус.
– Я купила два билета, – сказала она, доставая их из сумки. – На пятнадцатое октября. Из Подгорного в Калинов, а оттуда на поезд до города. Если решишь ехать, они твои.
Лена взяла билеты, посмотрела на них. Пятнадцатое октября. Через неделю.
– Это так быстро, – прошептала она.
– Быстро, – согласилась Татьяна Петровна. – Но если ты будешь ждать идеального момента, его не будет никогда. Сейчас самое время. До холодов успеем устроиться.
Лена положила билеты на стол. Руки дрожали.
– А дом? Коза? Огород?
– Дом закроешь. Надежда Степановна присмотрит. Козу можно продать или отдать соседям. Огород переживет зиму.
– А если я не справлюсь в городе?
– Справишься. Я помогу. Мы справимся вместе.
Лена смотрела на Татьяну Петровну, на ее строгое лицо, на уставшие глаза. Эта женщина когда-то сбежала, бросив сына. Но она вернулась, чтобы не дать Лене повторить ее ошибку. Чтобы дать ей шанс, которого не было у нее самой.
– Я поеду, – сказала Лена вдруг, и слова прозвучали тверже, чем она ожидала. – Я поеду с вами.
Татьяна Петровна кивнула. На ее лице промелькнуло облегчение.
– Хорошо. Начнем собираться.
***
Неделя пролетела незаметно. Лена продала козу соседу за три тысячи, половину денег отдала Надежде Степановне за присмотр за домом. Вещей было немного, все уместилось в два чемодана. Детская одежда, пеленки, несколько своих платьев, документы.
Надежда Степановна пришла проводить их утром пятнадцатого октября. Принесла пирожков с капустой, сунула Лене в руки банку варенья.
– Вот, девочка, возьми. В дороге пригодится. – Она обняла Лену, крепко, по-матерински. – Не бойся. Все у тебя получится. Ты молодая, сильная. Главное, не оглядывайся назад.
Лена кивнула, не в силах говорить. Комок в горле не давал дышать.
Автобус должен был прийти в семь утра. Татьяна Петровна несла один чемодан, Лена другой. Аню она держала на руках, укутав в теплое одеяло. Октябрьское утро было серым и промозглым. Ветер гнал сухие листья по дороге.
Они стояли на остановке, у покосившегося навеса. Лена оглянулась на деревню. Дома стояли молчаливые, из труб шел дым. Где-то лаяла собака. Дорога вела к ее дому, к огороду, к жизни, которая была привычной, но пустой.
– Лена, – позвала Татьяна Петровна. – Автобус.
Вдалеке показался старый желтый автобус. Он медленно приближался, громыхая на ухабах.
Лена прижала Аню к груди. Ребенок спал, не подозревая, что их жизнь сейчас изменится.
– Татьяна Петровна, а вдруг мы зря? – прошептала Лена, и голос ее дрожал.
Татьяна Петровна крепко взяла ее за локоть, помогая подняться к подъезжающему автобусу.
– Вдруг зря остались бы, – сказала она твердо. – Поехали, дочка. Нас ждут.
Автобус остановился. Двери открылись. Водитель, пожилой мужчина в выцветшей кепке, посмотрел на них равнодушно.
– Садитесь быстрее, холодно.
Татьяна Петровна поднялась первой, затащила чемоданы. Лена поднялась следом, держа Аню. Оглянулась еще раз. Деревня Подгорное оставалась позади. Дом, в котором она прожила два года. Жизнь, которая могла бы стать ее судьбой.
Двери закрылись. Автобус тронулся, громыхая по разбитой дороге. Лена села у окна, смотрела на проплывающие мимо поля, леса, покосившиеся деревни. Татьяна Петровна сидела рядом, держа на коленях сумку. Аня проснулась, заплакала. Лена укачала ее, прижав к себе.
– Все хорошо, Анечка, – шептала она. – Все будет хорошо.
Автобус увозил их прочь, в неизвестное будущее, где не было гарантий счастья, но была надежда. И эта надежда, хрупкая и тихая, грела сильнее любого очага в доме, который они оставили позади.
***
Дорога до Калинова заняла два часа. Автобус трясло, из окон дуло. Лена смотрела на проплывающие за окном пейзажи, на редкие села, на поля, уже готовые к зиме. Татьяна Петровна дремала, откинув голову на спинку сиденья. Аня спала у Лены на руках, иногда всхлипывая во сне.
В Калинове они вышли на автовокзале. Маленький, обшарпанный зал ожидания, киоск с пирожками и чаем. Поезд на город отправлялся в одиннадцать, оставалось больше часа. Татьяна Петровна купила чай в пластиковых стаканах, пирожки. Они сели на деревянную скамейку.
– Устала? – спросила Татьяна Петровна.
– Немного.
– Потерпи. Скоро будем на месте.
Лена пила горячий чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. Аня проснулась, захныкала. Лена покормила ее, спрятавшись в углу зала. Люди проходили мимо, не обращая внимания. Здесь все были заняты своими делами, своими дорогами.
Поезд пришел вовремя. Старый электропоезд, скрипучий, с облупленной краской. Они заняли места в вагоне, сели у окна. Поезд тронулся, набирая скорость. За окном мелькали столбы, деревья, станции.
Лена смотрела на все это и думала о том, что ждет их впереди. Город, незнакомая комната, чужие лица. Работа, садик для Ани, новая жизнь. Страшно было до дрожи. Но рядом сидела Татьяна Петровна, державшая на коленях чемодан, и это давало какое-то странное спокойствие. Они были вместе, две женщины, связанные общей болью и надеждой.
***
Город встретил их шумом и светом. Вокзал кишел людьми, все куда-то спешили, толкались. Лена прижимала Аню к себе, боясь потеряться. Татьяна Петровна уверенно шла вперед, таща чемоданы.
– Здесь недалеко, – сказала она. – Автобусом три остановки.
Они сели в автобус, битком набитый людьми. Лена стояла, держась за поручень, качая Аню. Город за окном был огромным, пугающим. Многоэтажки, машины, реклама. Люди в дорогих куртках, с телефонами, с занятыми лицами. Никто не смотрел на них, две женщины с чемоданами и ребенком были просто частью городской толпы.
Общежитие оказалось старым пятиэтажным зданием на окраине. Серые стены, облупленная штукатурка. Они поднялись на третий этаж по узкой лестнице. Татьяна Петровна открыла дверь в комнату.
Комната была маленькая, метров двенадцать. Две кровати, стол, шкаф, холодильник в углу. Окно выходило во двор, где стояли мусорные баки. Пахло старым линолеумом и чем-то затхлым.
– Вот, – сказала Татьяна Петровна, ставя чемоданы. – Это наш дом.
Лена огляделась. Тесно, бедно, чужое. Но это было начало. Новое начало, которое они выбрали сами.
– Спасибо, – сказала она тихо.
– Не за что. – Татьяна Петровна села на кровать, устало потерла лицо. – Отдохнем сегодня, а завтра начнем обустраиваться. Я договорилась насчет садика, со следующей недели можно водить Аню. Работу тоже присмотрела, на фабрике требуются швеи. Зарплата небольшая, но для начала сойдет.
Лена кивнула. Внутри все еще было тревожно, но вместе с тревогой появилось что-то новое. Какая-то решимость, твердость. Она не будет сидеть и ждать, что жизнь изменится сама. Она будет ее менять.
***
Первые месяцы в городе были трудными. Лена работала на швейной фабрике, шила простыни и пододеяльники с утра до вечера. Руки болели, спина затекала. Зарплата была маленькая, семь тысяч в месяц, но это были ее деньги, заработанные самой.
Аню водили в садик при больнице, где работала Татьяна Петровна. Девочка плакала первое время, не хотела оставаться с чужими тетями. Потом привыкла, начала играть с другими детьми. По вечерам Лена забирала ее, и они шли домой пешком, через весь район. Экономили на проезде.
Татьяна Петровна работала санитаркой, получала чуть больше, девять тысяч. Вместе они снимали эту комнату в общежитии за полторы тысячи в месяц. Остальное уходило на еду, одежду для Ани, коммуналку. Жили впроголодь, но жили.
По вечерам они сидели за столом, пили чай с сушками. Аня играла на полу с игрушками, которые Татьяна Петровна приносила из больницы, отданные кем-то из сотрудников. Они говорили мало, обе устали. Но между ними было понимание, какое бывает только у людей, прошедших через одно и то же.
Однажды в ноябре, когда уже выпал первый снег, Лена получила смс от Сергея. Первое за полгода.
«Как дела? Как Аня?»
Лена смотрела на экран телефона долго. Внутри ничего не шевельнулось. Ни боли, ни злости, ни тоски. Только пустота. Она удалила сообщение, не ответив.
Татьяна Петровна, сидевшая рядом, заметила это.
– Он писал?
– Да.
– Что ответила?
– Ничего.
Татьяна Петровна кивнула.
– Правильно. Ему не нужны мы. Ему нужно успокоить совесть.
Лена положила телефон на стол.
– Я не злюсь на него, – сказала она тихо. – Просто мне все равно. Странно, да?
– Не странно. Это значит, ты отпустила.
Они сидели молча. Аня спала в своей кроватке, укрытая теплым одеялом. За окном падал снег, город шумел своей жизнью. А здесь, в этой тесной комнате, было тихо и тепло.
***
Зима прошла быстро. Работа, садик, дом, снова работа. Лена привыкла к ритму города, к его шуму, к толпам в автобусах. Она подружилась с несколькими женщинами на фабрике, они иногда вместе пили чай в обеденный перерыв. Рассказывали про своих детей, про мужей, про жизнь. Лена слушала больше, чем говорила. Ей не хотелось делиться своей историей.
Весной Аню перевели в группу постарше. Она уже хорошо говорила, бегала, смеялась. Лена смотрела на нее и думала, что все было не зря. Что ее решение уехать из деревни было правильным. Здесь, в городе, у дочери был шанс на нормальную жизнь. Школа, друзья, будущее.
В апреле на фабрике Лену повысили, перевели на другой участок, где платили чуть больше. Девять тысяч теперь. Вместе с зарплатой Татьяны Петровны они начали откладывать понемногу. Мечтали снять квартиру, маленькую однушку, но свою.
Однажды в мае Лена шла домой с работы и увидела в витрине магазина детское платье. Розовое, с белым воротничком, красивое. Она остановилась, посмотрела на ценник. Тысяча двести. Дорого. Но она зашла, купила. Первый раз за год купила дочери что-то новое, не ношеное.
Дома она надела платье на Аню. Девочка крутилась перед зеркалом, смеялась.
– Мама, красиво!
– Красиво, доченька.
Татьяна Петровна смотрела на них из-за стола, и на ее лице была редкая улыбка.
– Хорошо, что ты купила. Пусть у нее будет все.
Лена кивнула. Внутри было тепло. Они справлялись. Медленно, трудно, но справлялись.
***
Лето принесло новые перемены. Татьяне Петровне предложили место медсестры в поликлинике, с зарплатой двенадцать тысяч. Она согласилась, прошла курсы, получила сертификат. Теперь они вместе зарабатывали больше двадцати тысяч. Это были нормальные деньги для их города.
В августе они сняли квартиру. Однокомнатную, на первом этаже старой хрущевки. Но это была их квартира. Лена плакала, когда получила ключи. Плакала от счастья, от облегчения. Они переехали в субботу, перевезли вещи на такси. Квартира была пустая, но они купили матрасы, стол, стулья. Постепенно обживались.
Аня пошла в другой садик, ближе к дому. Лена устроилась на новую работу, продавцом в магазине. Зарплата была такая же, но работа ближе, не надо было ездить через весь город.
Жизнь налаживалась. Медленно, но верно. По вечерам они сидели втроем на кухне, ужинали, разговаривали. Аня рассказывала про садик, про друзей. Татьяна Петровна делилась историями из поликлиники. Лена слушала, улыбалась.
Она думала иногда о Подгорном. О доме, который остался там. Надежда Степановна присылала смс раз в месяц, писала, что все в порядке, дом стоит. Лена отвечала, благодарила. Но возвращаться не хотелось. Та жизнь осталась в прошлом.
Однажды в сентябре, когда Аня уже пошла в детский сад в старшую группу, Лена шла с работы домой и увидела на остановке мужчину. Он стоял спиной, высокий, в черной куртке. Что-то в его фигуре показалось знакомым. Лена замедлила шаг, сердце застучало быстрее.
Мужчина обернулся. Это был не Сергей. Совсем другой человек. Лена выдохнула, пошла дальше. Она поняла, что даже не хотела, чтобы это был он. Что та боль, которая когда-то разрывала ее изнутри, ушла. Осталась только память, блеклая, неважная.
Дома ее встретила Татьяна Петровна с новостью.
– Лена, мне звонила Надежда Степановна. Сказала, что дом в Подгорном кто-то хочет купить. Семья из города, ищут дачу. Предлагают сто тысяч.
Лена села на стул.
– Сто тысяч?
– Да. Немного, конечно, но дом старый, деревня умирающая. Больше не дадут.
Лена молчала. Сто тысяч. Это были деньги, которые могли изменить их жизнь. Купить мебель, одежду для Ани, отложить на школу.
– Продавай, – сказала Татьяна Петровна. – Тебе тот дом не нужен.
– Но это же... это же мой дом. Я там жила.
– Жила. Прошлое. Сейчас твой дом здесь. С нами.
Лена посмотрела на нее, потом на Аню, которая играла на полу с куклой. На эту маленькую квартиру, где было тесно, но уютно. На жизнь, которую они построили вместе.
– Хорошо, – сказала она. – Пусть продают.
***
Дом в Подгорном продали в октябре. Лена получила деньги, девяносто тысяч после всех вычетов. Она положила их на книжку, решила копить на то, чтобы через пару лет купить свою квартиру, пусть маленькую, но свою.
Татьяна Петровна одобрила решение.
– Правильно. Надо думать о будущем.
Аня пошла в школу в следующем году. Первое сентября, белые банты, цветы. Лена стояла на линейке, держа букет, и плакала. Ее девочка выросла, пошла в первый класс. Татьяна Петровна стояла рядом, тоже смотрела на Аню, и на ее лице была гордость.
– Ты молодец, Лена, – сказала она тихо. – Ты справилась.
– Мы справились, – поправила Лена. – Вместе.
Татьяна Петровна кивнула. Они стояли рядом, две женщины, которых связала общая боль и общая надежда. Между ними больше не было вины и упреков. Только благодарность и понимание.
***
Прошло еще два года. Аня училась в третьем классе, хорошо, на четверки и пятерки. Лена работала уже администратором в том же магазине, зарплата выросла до пятнадцати тысяч. Татьяна Петровна была медсестрой в поликлинике, получала шестнадцать. Они копили, откладывали понемногу.
Весной они купили квартиру. Двухкомнатную, в новом районе. Взяли ипотеку, но это была их квартира. Переезжали в апреле, всей семьей. Аня бегала по пустым комнатам, смеялась.
– Мама, у меня будет своя комната!
– Будет, доченька.
Лена стояла у окна, смотрела на город. Здесь они построили новую жизнь. Здесь они стали семьей, настоящей семьей. Не кровь их связала, а выбор. Выбор помогать друг другу, поддерживать, не сдаваться.
Татьяна Петровна подошла к ней, встала рядом.
– Ты счастлива? – спросила она.
Лена подумала.
– Да. Наверное, да. Мы справились, правда?
– Справились.
Они стояли молча. За окном город жил своей жизнью. Где-то автобусы увозили людей в новые дни. Где-то кто-то принимал решения, менял судьбу. А здесь, в этой квартире, были три женщины, три поколения. Бабушка, которая когда-то сбежала, но вернулась, чтобы спасти невестку. Мать, которая выбрала уехать, чтобы не повторить судьбу свекрови. И девочка, которая росла в любви и заботе, не зная, что такое бытовой ад и мужская измена.
Круг разорвался. История не повторилась. И это было их победой. Тихой, незаметной, но настоящей.
***
Вечером они сидели на кухне, пили чай. Аня делала уроки за столом. Татьяна Петровна листала газету. Лена смотрела на них и думала о том, каким странным путем они пришли к этому моменту. Сколько боли было, сколько слез. Но они выдержали.
– Татьяна Петровна, – сказала она вдруг. – Спасибо вам.
Старшая женщина подняла глаза.
– За что?
– За то, что не дали мне остаться. За то, что вытащили меня оттуда.
Татьяна Петровна помолчала.
– Я вытащила себя, Лена. Через тебя. Я не смогла спасти своего сына, но смогла спасти тебя и свою внучку. Это мое искупление.
Лена протянула руку через стол, коснулась ее ладони.
– Вы хорошая мать. И хорошая бабушка.
Татьяна Петровна сжала ее руку.
– Спасибо.
Аня подняла голову от тетради.
– Бабуль, а завтра в школе праздник. Можно я платье розовое надену?
– Конечно, можно, – улыбнулась Татьяна Петровна.
Лена смотрела на дочь, на свекровь, на эту маленькую кухню, где пахло чаем и пирогами. Здесь был их дом. Здесь была их жизнь, которую они выбрали и построили сами. И это было счастье, пусть негромкое, пусть простое, но настоящее.
Автобус когда-то увез их из деревни Подгорное, из прошлого, из боли. И привез сюда, в будущее, в надежду, в новый день. И это было правильное решение. Единственное правильное решение, которое они могли принять.