Бывший муж Кирилл обладал уникальным талантом: он умел врываться в чужую жизнь с грацией бульдозера, который почему-то считает себя балетным станком. Он возник на пороге моей квартиры в семь вечера февральского вторника, отряхивая снег с пальто, которое стоило как крыло от «Боинга», и с порога заявил, что мы с сыном должны немедленно освободить дачу. Тот факт, что дача уже год как принадлежала нашему двенадцатилетнему сыну, Кирилла, похоже, не смущал.
— Нина, это вопрос принципа и мужской чести! — провозгласил он, не разуваясь и проходя на кухню.
Я вздохнула. Всякий раз, когда Кирилл говорил о чести, мне хотелось проверить, на месте ли столовое серебро.
Рома, мой двенадцатилетний сын, сидел за столом и меланхолично макал оладушек в сметану. Увидев отца, он даже не изменился в лице, лишь чуть приподнял левую бровь — жест, который он скопировал у моей мамы, когда та видела цены на ЖКХ.
— Привет, пап, — буркнул Рома. — Ты по делу или снова будешь рассказывать, как космические корабли бороздят просторы твоих бизнес-планов?
— Не паясничай, Роман! — Кирилл взмахнул рукой. — Я пришел вернуть родовое гнездо. Мама погорячилась. Старость, знаешь ли, сентиментальность. Она переписала дачу на тебя, но фактически — это актив семьи. А главой семьи, несмотря на наш с твоей матерью... хм, творческий разрыв, остаюсь я.
Я прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Ситуация начинала напоминать дешевый водевиль, но билеты на него я не покупала.
— Кирилл, — мягко начала я, — ты, кажется, путаешь понятия. «Родовое гнездо» — это то, что строят поколениями. А этот дом в Жаворонках твоя мама, Ольга Михайловна, купила на свои деньги, когда ты еще пешком под стол ходил и мечтал стать космонавтом, а не «свободным инвестором».
— Вот именно! — подхватил Кирилл, садясь на табурет, который жалобно скрипнул под весом его эго. — Мама купила! Значит, это наследство. Мое! А она взяла и оформила дарственную на внука. Это манипуляция! Я консультировался... с людьми. Они сказали, это можно оспорить.
— С какими людьми? — уточнил Рома, не отрываясь от чая. — С теми, кому ты должен за прошлый стартап по разведению шиншилл в гараже?
— Ты как с отцом разговариваешь?! — возмутился он. — Я, между прочим, о твоем будущем забочусь. Дачу надо продать. Сейчас рынок на пике! Я вложу деньги ... . Через год купим тебе две такие дачи. Нет, три!
Я смотрела на него и вспоминала одну занимательную статью из журнала «Юный натуралист», которую читала в детстве. Знаете, в природе существует удивительное создание — глубоководный удильщик. Самец этого вида в десятки раз меньше самки. Он находит её в темноте океана, вгрызается зубами в её бок и постепенно срастается с ней кровеносными сосудами. Со временем он утрачивает глаза, внутренние органы и превращается просто в придаток, вырабатывающий... кхм, необходимый биологический материал.
— Кирилл, — А ты знаешь, что такое «паразитизм облигатный»?
Он замер с открытым ртом.
— Чего? Ты опять со своими умными словечками? Нина, будь проще, и к тебе потянутся люди. С деньгами.
— Облигатный паразит не может выжить без хозяина, — продолжила я тоном экскурсовода в кунсткамере. — Он потребляет ресурсы, ничего не давая взамен, и при этом искренне считает, что оказывает организму-носителю честь своим присутствием. Ты сейчас пытаешься откусить кусок от имущества собственного сына, чтобы закрыть свои дыры в бюджете. Это даже не паразитизм, Кирилл. Это биологический тупик.
— Я не откусываю! — взвизгнул он, вскакивая. — Я спасаю актив! Там крыша течет! Там фундамент повело! Ромка не потянет обслуживание!
— Крышу мы починили летом, — спокойно заметил Рома. — Я сам договаривался с бригадой. А деньги бабушка дала. Ты тогда, кажется, был занят «поиском себя» в Гоа?
Кирилл начал нервно расхаживать по кухне. Шесть шагов от холодильника до окна. Туда-сюда.
— Вы сговорились! — выплюнул он. — Две змеи и... змееныш. Я отец! У меня есть права! Я сейчас позвоню маме, и она отменит эту глупую дарственную. Скажу, что вы меня шантажируете! Что вы... не даете мне видеться с сыном!
— Звони, — кивнула я, указывая на телефон.
Кирилл победоносно выхватил смартфон. Он был уверен, что его мать, Ольга Михайловна, заслуженный педагог с сорокалетним стажем, растает от звука голоса любимого сыночка. Он забыл только одно: Ольга Михайловна любила две вещи — порядок и справедливость. А идиотов она не переносила, даже если сама их родила.
Он нажал на громкую связь. Гудки шли долго, тревожно. Наконец, трубку сняли.
— Алло, мама? Мам, ты представляешь, что тут творится?! — закричал Кирилл, добавляя в голос трагические нотки. — Я пришел к Нине, хотел обсудить судьбу дачи, а они... Они меня буквально выгоняют! Ромка хамит! Нина несет какую-то чушь про биологию! Мама, ты должна отозвать дарственную. Я нашел покупателя. Очень серьезный человек...
На том конце провода повисла пауза.
— Кирилл, — голос Ольги Михайловны звучал так, будто она отчитывала двоечника за курение в туалете. — Ты сейчас у Нины?
— Да! И они...
— Заткнись, пожалуйста, — вежливо попросила она. — И открой дверь. Я как раз паркуюсь у подъезда.
Кирилл побледнел. Телефон чуть не выскользнул из его вспотевшей ладони.
Через три минуты в прихожей раздался звонок. Я открыла. Ольга Михайловна была великолепна: в норковой шубе, которая помнила еще Брежнева, но выглядела лучше, чем вся жизнь Кирилла, и с огромной сумкой, из которой пахло пирогом с малиной.
Она вошла на кухню, окинула взглядом сцену: напряженного Кирилла, жующего Рому и ухмыляющуюся меня.
— Ба, привет, — сказал Рома. — Папа хочет продать мою дачу и купить землю на Бали.
Ольга Михайловна молча поставила сумку на стол, сняла перчатки и медленно, с расстановкой произнесла:
— Кирилл, ты идиот или притворяешься, чтобы пенсию по инвалидности оформить?
— Мама, почему сразу идиот? — обиженно протянул он, мгновенно сдуваясь из «бизнес-акулы» в нашкодившего школьника. — Я стратег.
— Стратег... — хмыкнула свекровь. — Я переписала дачу на Рому именно потому, что знала: рано или поздно твой очередной «бизнес» лопнет, и придут кредиторы. Ты же в долгах как в шелках, сынок. Мне звонила твоя нынешняя... как её... Изольда? Сказала, что, если ты не принесешь двести тысяч до пятницы, она выставит твои чемоданы на лестницу.
На кухне стало очень тихо. Слышно было только, как тикают часы и как рушится репутация великого инвестора.
— Ты... ты общаешься с Изольдой? — просипел Кирилл.
— Я общаюсь с реальностью, в отличие от тебя, — отрезала Ольга Михайловна. — Дача — это единственное, что останется у внука. А ты, мой дорогой, сейчас сядешь, поешь пирог, потому что ты тощий, как глист, а потом пойдешь искать работу. Настоящую. Руками или головой, если там еще что-то осталось.
— Но мам... Я не могу работать «на дядю»! Я рожден для управления процессами!
— Тогда начни управлять процессом выноса мусора, — вмешалась я. — У меня как раз ведро полное.
Кирилл обвел нас взглядом. В его глазах читалась вселенская скорбь непризнанного гения.
— Вы жестокие женщины, — прошептал он. — Вы задавили во мне мужское начало.
— Твое мужское начало закончилось там, где началась финансовая ответственность, — парировала я. — И, кстати, насчет «возвращения в реальность». Кирилл, ты ведь прописан у мамы?
— Ну да...
— Так вот, — Ольга Михайловна достала из сумки не только пирог, но и сложенный вчетверо листок бумаги. — Я тут подумала. Квартира у меня большая, но я хочу пожить для себя. Я меняю замки завтра. Вещи твои собрала, они у консьержки. У тебя есть неделя, чтобы найти жилье. Изольда тебя не примет без денег, так что... удачи в инвестировании.
У Кирилла отвисла челюсть. Он переводил взгляд с матери на меня, потом на сына. Рома, доев последний оладушек, вытер рот салфеткой и сказал:
— Пап, могу одолжить тысячу рублей из копилки. Но под процент. Ключевая ставка ЦБ плюс пять пунктов. Риски-то высокие.
Это был контрольный выстрел. Кирилл молча встал, застегнул свое дорогое пальто на все пуговицы, словно бронежилет, и вышел из кухни. Мы слышали, как хлопнула входная дверь. Он даже про мусор забыл.
Ольга Михайловна тяжело опустилась на стул и устало потерла виски.
— Господи, кого я воспитала... — пробормотала она. — Нина, налей-ка мне того, что у тебя в графинчике. Кажется, это коньяк?
— Он самый, Ольга Михайловна.
— А я? — спросил Рома.
— А ты ешь пирог, буржуй, — усмехнулась бабушка, взъерошив ему волосы. — Землевладелец малолетний. И смотри мне, учись хорошо. Чтобы не пришлось в сорок лет у собственного сына деньги клянчить.
Мы сидели на кухне, пили чай (и не только), и за окном мела февральская вьюга. Мне было жаль Кирилла? Нет. Жалость — это чувство, которое испытываешь к больному щенку. А к взрослому мужчине, который решил обобрать ребенка, можно испытывать только брезгливое недоумение.
Знаете, в физике есть закон сохранения энергии. Но в жизни работает закон сохранения совести. Если где-то её убыло — как у моего бывшего мужа, — то где-то обязательно прибудет. Например, в виде железной бабушки и умного внука, которые не дадут себя в обиду. И это, пожалуй, самый справедливый закон во Вселенной.
«Закрытая глава»: продолжение этой истории здесь >>>