Свекровь чокнулась и сказала: «Марина умерла пять лет назад. А её дочь до сих пор ищет отца». Я не знала ни о Марине, ни о дочери.
Зал затих. Кто-то неловко кашлянул. Я сидела за главным столом рядом с мужем, улыбка застыла на лице, словно приклеенная. Игорь побледнел, схватил мать за руку: «Мам, хватит». Валентина Петровна отстранила его руку, допила шампанское и села. Гости переглядывались. А я не могла дышать.
Двадцать пять лет назад Игорь сказал мне, что в первом браке была ошибка — женился по глупости, быстро развелись, детей не было. Я поверила. Почему бы не поверить? Он был свободен, выбрал меня, любил. Мне повезло — так я думала четверть века.
Утро юбилея началось в шесть. Я стояла на кухне, резала варёную курицу для салата — пальцы коченели от холода мяса, нож монотонно стучал по доске. За окном ещё темнело. Три часа сна — это нормально, когда готовишься к важному дню. Игорю пятьдесят. Гости, ресторан, всё должно быть идеально.
Вчера вечером свекровь позвонила: «Лариса, а заливное будет? А то гости подумают, что экономим». Заливного в меню не было. Я пообещала сделать. Села за стол в полночь, разбирала рыбу, разводила желатин. Игорь спал. Он всегда спал, когда я что-то делала для семьи.
В отражении тёмного окна я видела усталую женщину с распухшими руками. Сорок восемь лет, но выгляжу моложе — слежу за собой, крашу седину, не ем после шести. Игорь любит стройных. Любил? Люблю ли я его — странный вопрос после двадцати пяти лет брака. Привыкла. Это точнее.
Днём я отвезла салаты в ресторан, передала администратору, потом помчалась к свекрови — она велела зайти, «обсудить важное». В её тесной кухне пахло борщом и отбеливателем — она кипятила полотенца, как всегда по субботам. Валентина Петровна налила чай, села напротив, смотрела долго и тяжело.
— Только не опозорь Игоря своим видом, оденься прилично, — сказала она наконец.
Я кивнула, сжимая чашку. Привычная фраза. Двадцать пять лет она так со мной разговаривала — словно я девочка, которую нужно поучить. Я терпела. Хорошая жена терпит свекровь. Это знают все.
— Ты хоть понимаешь, чего он для тебя лишился? — Валентина Петровна прищурилась.
Я не поняла вопрос. Промолчала.
— Ладно, — она усмехнулась, — сегодня узнаешь.
Холодок скользнул по спине, но я не спросила. Боялась. Всегда боялась задавать вопросы, на которые могут быть неудобные ответы.
Вечером в ресторане «Золотой зал» я сидела рядом с Игорем за главным столом. Он обнял меня за плечи — редкий жест нежности — и я на мгновение почувствовала себя счастливой. Зал гудел, пахло коньяком и розами, хрустальные люстры отражались в начищенных бокалах. Гости произносили тосты: «За образцовую пару!», «Двадцать пять лет вместе — это подвиг!».
Я краснела от удовольствия. Может, я всё-таки справилась? Может, наконец заслужила право быть счастливой?
Валентина Петровна встала с бокалом. Зал затих — все уважали мать юбиляра. Она говорила красиво: о сыне, о семье, о долге. Потом её голос стал жёстче:
— Игорь совершил в жизни ошибки, как и все мы. Первый брак был ошибкой. Но он нашёл силы начать заново.
Я напряглась. Игорь никогда не говорил о первой жене подробно — только что «развелись быстро, она была стервой». Я не лезла. Зачем ворошить прошлое?
— Жаль только, — свекровь смотрела прямо на меня, — что за чужое счастье иногда платят невинные.
Гости переглянулись — непонятно, к чему это. Игорь побледнел, схватил мать за руку: «Мам, хватит». Она отстранила его:
— Я просто хочу, чтобы Лариса знала правду. Марина умерла пять лет назад. От рака. А их дочь Вероника до сих пор ищет отца.
Тишина.
Я не дышала. Смотрела на мужа — он не поднимал глаз. Умерла. Рак. Дочь. Кто-то из гостей неловко кашлянул. Свекровь допила шампанское и села, довольная.
Я встала на ватных ногах, пробормотала что-то про туалет, вышла в коридор. В зеркале уборной увидела чужое лицо — белое, с расширенными зрачками. Игорь говорил, что та женщина жива, уехала куда-то. Что детей не было. Всё это время он лгал?
Руки тряслись, когда я пыталась поправить помаду. Дверь открылась — вошла одна из гостий, посмотрела с жалостью и любопытством. Я вышла обратно в зал. Доживать этот кошмар до конца.
Остаток вечера я сидела как истукан. Улыбалась механически, кивала гостям. Игорь старался вести себя обычно — шутил, чокался, но ко мне не прикасался. Свекровь спокойно ела торт, будто ничего не произошло.
Когда гости начали расходиться, пожилая соседка Игоря по работе подошла ко мне, тихо сказала: «Крепись, милая. Мужики все такие — трусы». Я не выдержала, вышла на улицу, стояла у входа в ресторан, дрожа от холодного октябрьского ветра.
В машине по дороге домой повисла тяжёлая тишина. Игорь сжимал руль, смотрел прямо перед собой. Я сидела сбоку, обхватив себя руками. Наконец не выдержала:
— Почему ты мне никогда не говорил, что она умерла? Что у вас была дочь?
Голос сорвался на последнем слове. Игорь резко затормозил у светофора:
— А какая разница? Это было давно! Ты хотела знать каждую деталь моего прошлого?
— Дочь — это не деталь!
Он не ответил. Мы доехали в молчании.
Дома Игорь запёрся в спальне. Я осталась на кухне, достала телефон. Пальцы тряслись. Написала Ольге — единственной подруге, что осталась с прежней жизни, до замужества: «Можешь приехать? Мне плохо».
Ольга приехала через полчаса с бутылкой коньяка. Мы сидели на кухне, я всхлипывая рассказывала про тост. Она слушала, хмурилась.
— Лар, а ты никогда не думала, что он не просто промолчал? Что он что-то скрывает страшнее?
Утром, когда Игорь ушёл на работу — делал вид, что всё нормально, — я начала искать. Открыла его почту — пароль знала, он никогда не менял. Ничего про Марину. Полезла в шкаф, перебрала старые коробки с документами.
В самом дальнем углу антресолей нашла пыльную коробку из-под обуви. Внутри — пачка писем, перевязанных голубой ленточкой. Почерк женский, неровный. Я развернула первое письмо дрожащими руками:
«Игорь, я не прошу для себя. Я прошу забрать Нику из детдома после моего...»
Дальше строчка зачёркнута.
Я читала письма одно за другим, слёзы текли по лицу. Марина писала из больницы. Умоляла забрать дочь, обещала, что Ника не будет мешать, что девочке всего восемь лет, что в детдоме её обижают.
Последнее письмо — почти нечитаемое, корявый почерк умирающей руки: «Мне осталось две недели. Умоляю. Она твоя дочь. Не дай ей остаться одной».
Дата — октябрь 1999 года.
Год нашей свадьбы.
Когда Игорь водил меня по ресторанам, дарил цветы, говорил, что я — любовь всей его жизни. Когда я примеряла белое платье и мечтала о счастье.
А в это время умирающая женщина писала ему письма, умоляя не бросать их ребёнка.
Я позвонила Ольге, голос не слушался:
— Он знал. Он знал, что она умирает, что ребёнок останется один. И он... он выбрал меня. Нет. Он выбрал не меня. Он выбрал удобную жизнь, где никто не напоминает о прошлом.
Ольга молчала, потом тихо:
— Лар, тебе нужно с ним поговорить. Серьёзно поговорить.
Я смотрела на письма, разложенные на столе. Двадцать пять лет брака лежали передо мной — и все они были построены на чужих костях.
Вечером я ждала Игоря с письмами в руках. Когда он вошёл, молча положила их на стол. Он побледнел, попытался уйти в комнату — я преградила путь.
— Читай.
Голос был чужим, холодным. Игорь взял одно письмо, бросил обратно:
— Это старьё. Какой смысл ворошить?
Я закричала. Первый раз за двадцать пять лет закричала на мужа:
— Смысл?! Ты бросил умирающую женщину и ребёнка! Ты обрёк девочку на детдом! И ты спрашиваешь, какой смысл?!
Игорь сел на диван, спрятал лицо в ладонях. Долгое молчание. Потом заговорил, не поднимая головы:
— Я не хотел. Но ты... ты была такая красивая, светлая. А там — больница, слёзы, этот ребёнок, который постоянно плакал. Я не мог. Я просто не мог туда вернуться.
Я смотрела на него и не узнавала. Передо мной сидел чужой человек — слабый, эгоистичный, жалкий.
— Ты сказал мне, что любишь. Ты позвал замуж. А сам просто сбегал от ответственности. И я... я была удобным оправданием.
Он не ответил.
Ночью я не спала, смотрела в потолок. Игорь спал на диване в зале. Утром оделась и поехала к свекрови — впервые без предупреждения, без звонка.
Валентина Петровна открыла дверь в халате, недовольная:
— Ты чего явилась?
Я прошла на кухню, села на продавленный стул:
— Почему вы мне не сказали? Почему двадцать пять лет молчали про Марину и девочку?
Свекровь налила себе чай, усмехнулась:
— А зачем? Чтобы ты ушла и бросила моего сына, как он бросил их?
Она говорила жёстко, без жалости:
— Ты думаешь, я не знаю, что ты разлучница? Марина была хорошей женщиной, работящей. А ты — молодая, красивая, без мозгов. Игорь потерял голову. Бросил жену с больным ребёнком ради юбки. А потом, когда Марина умерла, он даже на похороны не приехал. Я знаю. Знаю и молчу, потому что он мой сын. Но ты... ты виновата не меньше.
Я сидела, слёзы текли по щекам.
— Я не знала. Он сказал, что вы развелись, что детей нет...
— Не знала? Или не хотела знать?
Я вернулась домой, поднялась по лестнице на пятый этаж — лифт сломан. В голове пустота. Я правда не задавала вопросов тогда, двадцать пять лет назад? Правда не хотела знать, почему красивый мужчина так быстро развёлся?
Я думала: «Мне повезло. Он свободный, он выбрал меня».
А на самом деле я была удобной сменой, которая не требовала объяснений.
Открыла дверь квартиры — и увидела Игоря на кухне. А напротив него сидела худая девушка с короткими тёмными волосами.
Игорь встал, бледный:
— Лариса, это... это Вероника. Моя дочь.
Девушка смотрела на меня настороженно, не вставала. Я опустилась на стул, не в силах стоять.
Вероника сказала тихо:
— Я нашла его через соцсети. Мне двадцать восемь. Я двадцать лет прожила в детдоме и интернате. Хотела узнать, почему он меня бросил.
Она смотрела на отца с болью и злостью.
Я чувствовала тошноту — передо мной сидело живое доказательство того, что моя жизнь была построена на костях чужого ребёнка.
Мы сидели на кухне втроём — абсурдная, страшная сцена. Вероника рассказывала ровным голосом про интернат. Про то, как её били старшие девочки, как она убегала, как её возвращали. Про то, как в шестнадцать узнала, что мать писала отцу письма, умоляла забрать дочь.
— Я нашла эти письма в архиве детдома, — говорила она, — копии, которые мама отправляла через социальную службу.
Игорь сидел, уставившись в стол. Я слушала и чувствовала, как внутри всё деревенеет.
Эта девушка могла быть моей дочерью. Могла расти в любви. А выросла в ненависти.
Вероника посмотрела на отца:
— Я не за деньгами пришла. Мне ничего от тебя не нужно. Я просто хотела посмотреть в глаза человеку, который предпочёл новую жизнь собственному ребёнку.
Игорь попытался что-то сказать, но она перебила:
— Знаешь, что самое страшное? Я всю жизнь думала, что со мной что-то не так. Что я плохая, раз родной отец от меня отказался. Мне потребовалось десять лет терапии, чтобы понять: не со мной что-то не так. С тобой.
Она встала, направилась к выходу. Я догнала её в коридоре:
— Подожди. Пожалуйста.
Девушка обернулась, в глазах настороженность.
— Останься. Хотя бы на пару дней. Я... я хочу узнать о твоей маме. Игорь никогда мне о ней не рассказывал.
Вероника смотрела недоверчиво, но после паузы кивнула.
Игорь вышел из кухни:
— Лариса, ты что творишь?
Я обернулась к мужу и впервые за двадцать пять лет сказала холодно и твёрдо:
— Я приняла решение. Вероника остаётся.
Ночью мы с Вероникой сидели в зале, пили чай. Игорь заперся в спальне. Она показывала на телефоне фотографии матери — худенькая женщина с добрыми глазами, в больничной койке, с платком на голове.
— Это за месяц до смерти. Я нашла фото в её вещах, которые мне отдали в восемнадцать.
Я смотрела на лицо Марины и понимала: вот чья жизнь была разрушена по-настоящему. Не моя — я прожила в комфорте и лжи. А этой женщины, которая умирала и знала, что дочь останется одна.
— Она любила его? — спросила я тихо.
Вероника усмехнулась горько:
— Безумно. До последнего надеялась, что он одумается, приедет, заберёт меня. Она умерла с этой надеждой.
Молчали.
— Прости, — сказала я. — Я не знала. Если бы знала...
Вероника покачала головой:
— Вы бы что? Ушли от него? Сомневаюсь. Люди редко уходят, когда им удобно. Они остаются и делают вид, что не замечают.
Слова били, как пощёчина. Девушка была права. Сколько раз я закрывала глаза на холодность Игоря, на грубость свекрови? Удобно же было не видеть.
Удобно молчать. Удобно терпеть. Удобно жертвовать собой и считать это добродетелью.
А на самом деле молчание не спасает. Оно разрушает всех — и того, кто молчит, и тех, о ком молчат.
Утром я собрала вещи в сумку. Немного — только самое нужное. Игорь вышел из спальни, смотрел ошалело:
— Ты куда?
— К Ольге. Мне нужно время подумать. Или не думать. Не знаю ещё.
Игорь сделал шаг ко мне:
— Лар, ну не надо. Мы же можем всё обсудить, решить...
Я покачала головой:
— Двадцать пять лет, Игорь. Двадцать пять лет я строила жизнь на лжи. Молчала, терпела, думала, что так и надо. А надо было спрашивать. Надо было требовать правды. Но я боялась.
Я посмотрела ему в глаза:
— Теперь я не боюсь. Молчание не спасло нашу семью. Оно разрушило троих — Марину, Веронику и меня. Хватит.
Я вышла на лестничную площадку, закрыла за собой дверь. Сумка была лёгкой — почти невесомой. Двадцать пять лет уместились в одну спортивную сумку.
Спускаясь по ступенькам, я думала о Марине. О том, как она умирала в больнице, надеясь, что Игорь одумается. О том, как Вероника росла в детдоме, думая, что с ней что-то не так.
Я не могу вернуть им потерянное. Но я могу перестать обманывать себя.
Жертвенность без правды — это не любовь. Это соучастие в чужом преступлении.
Удобная ложь комфортнее, чем неудобная правда. Но только до тех пор, пока правда не всплывёт — и тогда разрушается всё.
Я вышла на улицу. Октябрьский ветер трепал волосы, хлопали ставни на соседних балконах. Было холодно, сыро, неуютно.
Но я дышала. Наконец-то дышала.
А вы смогли бы простить мужу такое прошлое? Или считаете, что некоторые вещи прощению не подлежат?