Шесть лет я растила внука. Потом нашла договор о суррогатном материнстве. Дочь обманывала меня всё это время.
Я сидела на полу среди старых коробок и не могла оторвать взгляд от бумаги. «Договор о предоставлении услуг суррогатного материнства». Имя — Алина Сергеевна Комарова. Моя дочь. Дата — семь лет назад. Сумма вознаграждения — восемьсот тысяч рублей. Дата рождения ребёнка совпадала с днём рождения Артёма. Моего внука. Который, оказывается, мне вовсе не внук.
Руки дрожали так сильно, что бумага выпала на пол. Я подняла её, перечитала снова. «Биологические родители отказались от ребёнка после рождения по причине невыясненной». В голове шумело. Шесть лет. Шесть лет я растила чужого ребёнка, думая, что он мой внук. А дочь... дочь знала. И молчала.
Будильник зазвонил в шесть утра. Я открыла глаза и сразу почувствовала знакомую боль в спине — всю ночь спала на самом краю дивана, чтобы не разбудить Артёма. Мальчик раскинулся посреди постели, обняв плюшевого медведя. Светлые кудрявые волосы растрепались, губы приоткрыты. Спит так сладко, что будить жалко.
Но детский сад ждать не будет. Я встала, поморщилась — суставы ноют, — накинула халат и пошла на кухню. Сварила овсяную кашу, налила молоко в кружку с машинками. Села у окна с чаем. За окном моросил октябрьский дождь, серое небо нависло над серыми панельками. Наш двор, наша площадка с облупившимися качелями, наша скамейка, где я провожу половину жизни.
— Бабуль, я не хочу в садик, — Артём стоял в дверях, потирая глаза кулачками.
— Надо, солнышко. Там ребята ждут, — я улыбнулась, подошла, подняла его на руки. Тяжёлый уже, шесть лет всё-таки. Поцеловала в макушку, понесла умываться.
Одевала его, застёгивала куртку, натягивала шапку — он вертелся, капризничал. Я терпеливо уговаривала, целовала в нос, щекотала, пока не рассмеялся. Мы вышли на улицу под дождь, я раскрыла зонт. До садика пять минут пешком. Артём шлёпал по лужам в резиновых сапогах, а я думала: когда это закончится? Когда Алина заберёт его к себе?
Шесть лет назад дочь позвонила мне из роддома. Голос дрожал, плакала: "Мама, я не справлюсь. Вадим ушёл, я одна, работать надо. Возьми Артёмку на время, пожалуйста. Я встану на ноги — сразу заберу". Я, конечно, согласилась. Какая бабушка откажет? Думала — на полгода, на год максимум.
Прошло шесть лет.
После садика я забрала Артёма и повела на площадку. Он побежал к качелям, а я села на нашу скамейку рядом с Верой Ивановной. Соседка вязала шарф, не поднимая головы:
— Опять одна с ним?
— Алина работает, — ответила я автоматически.
— Работает, — фыркнула Вера. — Моя тоже работает. Родила двоих, сбагрила мне и в Турцию полетела. А я сиди, в свои шестьдесят восемь пеленки стирай.
Я промолчала. Вера посмотрела на меня долгим взглядом поверх очков:
— Лида, а ты-то когда жить начнёшь? Сколько можно?
Я отвела глаза. Жить. Когда я в последний раз жила для себя? Четыре года назад Миша звал меня в кино. Потом предложил съездить на море, в Крым. Я отказала: внук маленький, не могу оставить. Миша обиделся, больше не звонил. А я... я осталась здесь, на этой площадке, с этими качелями.
Вечером, когда Артём заснул, я села на кухне с чаем. Достала из ящика старую фотографию — корпоратив в больнице, где я работала медсестрой двадцать лет. Я в белом халате, Миша рядом, улыбается. Добрый, спокойный мужчина. Овдовел, детей не было. Говорил, что хочет путешествовать, смотреть мир. Звал меня с собой.
Я вздохнула и спрятала фотографию обратно. Поздно. Всё поздно.
В субботу утром приехала Алина. Вышла из такси в белом пальто, на высоких каблуках, с модной сумкой на плече. Волосы уложены, маникюр свежий. Пахло дорогим парфюмом — так сильно, что в маленькой прихожей запах бил в нос.
— Привет, мам, — она чмокнула меня в щёку, протянула конверт с деньгами. — На месяц хватит.
— Спасибо, доченька, — я взяла конверт, положила на комод.
Артём выбежал из комнаты:
— Мама! Мама приехала!
Алина наклонилась, неловко погладила его по голове, улыбнулась натянуто. Мальчик обнял её за ноги, а она смотрела в телефон.
— Артёмка, отпусти маму, она устала, — сказала я. — Иди, мультики посмотри.
Он убежал. Алина прошла на кухню, я налила чай. Она пила стоя, не снимая пальто:
— Мам, мне через час уезжать. Встреча важная.
— В субботу? — удивилась я.
— Бизнес не ждёт, — отмахнулась она. — Кстати, у меня повышение намечается. Надо ещё годик-два поднапрячься, вкалывать. Ты же посидишь с Артёмкой?
Я поставила кружку на стол. Обида комком встала в горле.
— Алин, а когда ты его заберёшь? Ему уже шесть лет. Он в школу скоро пойдёт.
— Мам, ну вот ещё два года, и я точно заберу. Квартиру побольше куплю, стабилизируюсь. А пока... ну ты же справляешься? Он уже большой, тебе легче.
Легче. Мне легче. Я посмотрела на дочь — красивая, ухоженная, успешная. А я? Постаревшая, уставшая, в стареньком домашнем платье. Когда я последний раз была в парикмахерской? Покупала себе что-то новое?
— Хорошо, — выдавила я.
— Ты лучшая, мам! — Алина обняла меня быстро, чмокнула в щёку и уже была у двери. — Артём, мама уехала, будь хорошим мальчиком!
Дверь захлопнулась. Я осталась стоять на кухне, глядя на закрытую дверь. Слёзы текли по щекам, но я их не вытирала. Просто стояла и плакала.
На следующей неделе я зашла в кафе "Встреча" за пирожками для Артёма. Это маленькое кафе рядом с больницей, где я раньше работала. Старые деревянные столики, клетчатые скатерти, запах корицы и свежей выпечки.
— Лидочка? — услышала я знакомый голос.
Обернулась. У стойки стоял Миша. Постаревший, с сединой в волосах, но всё с тем же добрым взглядом.
— Миша... Сколько лет, — я улыбнулась растерянно.
Мы сели за столик, заказали кофе. Говорили о жизни, о погоде, о больнице. Миша рассказал, что овдовел два года назад, живёт один, на пенсии.
— А ты как? — спросил он.
— Внука воспитываю, — ответила я. — Дочь работает много, я сижу с ним.
Миша кивнул, помолчал, потом тихо:
— А помнишь, я тебя на море звал? В Крым.
Я опустила глаза в чашку.
— Помню.
— Жалеешь, что отказала?
Я не ответила. Но ответ был написан на моём лице. Миша вздохнул, накрыл мою руку своей:
— Лида, ты всю жизнь для других живёшь. Сначала для дочери, теперь для внука. А когда для себя?
— Не знаю, Миша. Не знаю.
Вечером того же дня Алина позвонила по видеосвязи. За её спиной был ресторан — музыка, смех, огни.
— Мам, слушай! — её лицо светилось. — У меня повышение! Представляешь? Буду начальником отдела. Зарплата вырастет в полтора раза!
— Поздравляю, доченька, — сказала я.
— Правда, надо теперь ещё больше вкалывать. Годика два точно. Ты же посидишь с Артёмкой? Он уже совсем взрослый, школа скоро, тебе вообще делать нечего будет.
Я молчала. Смотрела на её счастливое лицо, на ресторан за её спиной, слушала музыку и смех.
— Мам, ты же согласна? — переспросила Алина.
— Да, — прошептала я. — Конечно.
— Ты лучшая! Целую, мне пора! — и экран погас.
Я смотрела на чёрный экран телефона. Слёзы снова душили. Ещё два года. Потом ещё. Потом ещё. Это никогда не кончится.
Артём плескался в ванне, смеялся, пускал пузыри. Я намыливала ему голову, смотрела на светлые кудрявые волосы, голубые глаза. Красивый мальчик. Совсем не похож на Алину. Дочь смуглая, тёмные волосы, зелёные глаза. Бывший муж её, Вадим, тоже темноволосый, кареглазый.
— На кого ты похож, солнышко? — прошептала я, гладя его по мокрой голове.
— На тебя, бабуль! — засмеялся Артём.
Но я знала — не на меня. У меня русые волосы, карие глаза. Артём светлый, голубоглазый. На кого он похож?
На следующий день на площадке Вера сказала:
— А помнишь, Лида, как Алина беременная ходила?
— Помню, — ответила я, следя взглядом за Артёмом на горке.
— Странная она была, — продолжала Вера, не отрываясь от вязания. — Живот не гладила, с другими беременными не общалась. Отстранённая какая-то. А потом родила — и сразу тебе ребёнка. Я тогда подумала: что-то тут нечисто.
— У неё просто депрессия была послеродовая, — защищалась я.
— Может быть, — пожала плечами Вера. — А может, и не депрессия вовсе.
Эти слова засели занозой в душе. Вечером я не могла уснуть. Вспоминала беременность Алины. Она действительно была странной — холодной, отстранённой. Не покупала приданое для малыша, не готовила комнату. Я тогда списала на развод с Вадимом, на стресс.
В субботу решила разобрать старый шкаф — искала зимние вещи для Артёма. На антресолях нашла коробку с документами Алины. Старые справки, выписки из больницы, какие-то бумаги.
Среди них лежал договор.
Я развернула его. «Договор о предоставлении услуг суррогатного материнства». Медицинский центр "Новая жизнь". Дата — семь лет назад. Заказчик — супруги Ивановы. Суррогатная мать — Алина Сергеевна Комарова.
Я читала и не верила глазам. «Сумма вознаграждения — 800 000 рублей». «Биологические родители отказались от ребёнка после рождения по причине невыясненной». Дата рождения ребёнка — 15 апреля. День рождения Артёма.
Руки задрожали. Бумага выпала на пол. Я села прямо на антресольную лестницу, схватилась за голову. Не может быть. Этого не может быть.
Артём — не мой внук. Он вообще не родня Алине. Она родила его за деньги. Суррогатная мать. А когда заказчики отказались, она... она просто отдала мне ребёнка. Соврала. Сказала, что это её сын. А я поверила.
Шесть лет. Шесть лет я растила чужого ребёнка, думая, что он моя кровь.
Я подняла договор дрожащими руками, перечитала снова. Каждое слово било по мозгу. Восемьсот тысяч рублей. Алина получила восемьсот тысяч за этого ребёнка. А потом просто избавилась от него, подсунув мне.
Я спустилась с лестницы, прошла на кухню. Села за стол, положила договор перед собой. Смотрела на него, не в силах оторвать взгляд. Тошнота подступала к горлу. Как она могла? Как она посмела?
Артём играл в комнате, слышался его смех, топот ножек. Мой внук. Нет — не внук. Чужой ребёнок. Плод коммерческой сделки.
Руки сами набрали номер Алины. Гудки. Длинные, мучительные.
— Мам, привет, я на работе, — голос дочери был раздражённым.
— Алин, мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно, — мой голос дрожал.
— Потом перезвоню, ладно?
— Это про Артёма. Про его... рождение.
Пауза. Долгая. Я слышала, как Алина дышит.
— О чём ты? — голос стал холодным.
— Я нашла договор. О суррогатном материнстве.
Тишина. Потом короткое:
— Встретимся завтра. — И гудки.
Я положила трубку на стол. Смотрела в окно. Темнело. Артём прибежал на кухню:
— Бабуль, я кушать хочу!
Я посмотрела на него. Светлые кудри, голубые глаза, доверчивая улыбка. Он протянул ко мне руки, и я подняла его, прижала к себе. Крепко-крепко. Он обнял меня за шею.
— Ты меня любишь, бабуля?
— Люблю, солнышко. Очень люблю.
Ночью я не спала. Лежала и смотрела на спящего Артёма. Он сопел тихонько, обняв медведя. Такой маленький, беззащитный. Гладила его по волосам, шептала:
— Кто ты? Чей ты?
Но в глубине души я уже знала ответ. Неважно, чья в нём кровь. Шесть лет я растила его, кормила, лечила, учила ходить, говорить. Я люблю его. Это моё. Моё дитя.
Но дочь... Дочь солгала мне в глаза. Использовала меня. Шесть лет обмана.
Слёзы текли по вискам на подушку, но я не издала ни звука. Просто лежала и плакала в темноте.
Алина приехала в воскресенье вечером. Зашла в квартиру, сняла пальто, села напротив меня за стол. Лицо холодное, закрытое, как маска.
Я положила перед ней договор.
Алина посмотрела на бумагу, усмехнулась:
— Ну нашла. И что теперь?
Никакого страха. Никакого раскаяния. Только холодное равнодушие.
— Как ты могла?! — голос мой сорвался на крик. — Ты мне соврала! Шесть лет! Шесть лет я растила чужого ребёнка, думая, что он мой внук!
Алина откинулась на спинку стула, достала сигарету, подошла к окну. Я всегда просила не курить в квартире, но сейчас она даже не спросила. Щёлкнула зажигалкой, затянулась.
— Мне были нужны деньги, — сказала она спокойно, выдыхая дым. — Быстрые деньги. Суррогатное материнство — лёгкий способ заработать. Выносить ребёнка, отдать, получить деньги. Всё просто.
— Но...
— Пара отказалась за месяц до родов. Нашли другую суррогатную мать, помоложе. Я уже была на восьмом месяце. Что мне было делать? Аборт на таком сроке? — она повернулась ко мне, в глазах — ледяное спокойствие. — Я родила. И подумала: отдам матери. Ты же всё равно одна сидишь дома, папа умер, я выросла. Тебе нужен был кто-то, о ком заботиться.
Я не верила своим ушам. Не могла поверить, что эти слова говорит моя дочь. Моя девочка, которую я растила, которой отдала всю жизнь.
— Ты должна была сказать мне правду! — закричала я сквозь слёзы. — Я имела право знать!
— Зачем? — Алина пожала плечами. — Ты всё равно согласилась его взять. Тебе же нужно было кого-то растить, нянчить, заботиться. Вот я и дала тебе цель в жизни. Все в плюсе.
Цель в жизни. Она дала мне цель в жизни. Я смотрела на неё и не узнавала. Кто эта женщина? Где моя дочь?
— Забирай его, — сказала я твёрдо. — Немедленно. Ты его мать, ты и воспитывай.
Алина рассмеялась. Рассмеялась!
— Мать? Я ему не мать, мам. Я была инкубатором за деньги. Девять месяцев. Он мне не нужен, никогда не был нужен. Ты его любишь — вот ты и растишь дальше.
Она раздавила сигарету в блюдце, взяла сумку.
— Ты не можешь просто уйти! — я вскочила, схватила её за руку.
Алина высвободилась, посмотрела на меня с презрением:
— Могу. И ухожу. Артём — твоя проблема, мам. Ты сама согласилась. Теперь разбирайся.
Дверь захлопнулась. Я осталась стоять посреди комнаты, дрожа всем телом. Из спальни донёсся тихий всхлип — Артём проснулся, услышал крик.
— Бабуля? — позвал он испуганно.
Я не могла войти. Не могла посмотреть ему в глаза. Села на пол прямо в коридоре, обхватила голову руками. Рыдала так, что не могла дышать.
Ночью я позвонила Вере. Та пришла, обняла меня, напоила валерьянкой. Я рассказала всё. Вера слушала, качала головой.
— Лида, обратись в опеку, — сказала она. — Пусть Алина официально откажется от ребёнка. Ты оформишь опекунство — и будешь его законным опекуном.
— А если... если отдать его в детдом? — прошептала я. — Начать жить для себя?
Вера посмотрела мне в глаза:
— А ты сможешь? Отдать Артёма?
Я представила. Артём в детском доме. Чужие воспитатели. Холодные стены. Его голубые глаза, полные слёз: "Бабуля, почему ты меня бросила?"
— Не могу, — сказала я. — Я его люблю. Я не могу.
— Вот и ответ, — кивнула Вера.
Через неделю пришло СМС от Алины: "Мать, я подумала. Давай я Артёма в детский дом оформлю. Так всем будет проще — тебе не нужно париться, мне не нужно платить. Его усыновят нормальные люди. Подумай".
Я смотрела на экран. Руки тряслись. Она готова выбросить ребёнка, как мусор. Её не волнует, что с ним будет. Детский дом. Приют. Чужие люди.
Впервые в жизни я почувствовала к своей дочери ненависть. Настоящую, жгучую ненависть.
Три дня я не спала. Не ела. Ходила как тень. Артём плакал, спрашивал, что случилось. Я не могла ответить. Просто обнимала его и молчала.
Вера забрала мальчика к себе:
— Лида, отдохни. Приди в себя. Артёмке нужна здоровая бабушка, а не развалина.
Я осталась одна в пустой квартире. Тишина давила на уши. Я бродила по комнатам, смотрела на детские игрушки, на кроватку Артёма, на его рисунки на холодильнике.
Вспомнила его первые шаги. Как он упал, расплакался, а я подняла его, поцеловала ушибленное колено. Первое слово — "баба". Как болел ангиной, температура под сорок, я не спала трое суток, прикладывала компрессы. Как пошёл в садик и плакал, не хотел отпускать мою руку.
Шесть лет. Шесть лет я была ему не бабушкой. Я была матерью. Единственной матерью, которую он знает.
Кровь не имеет значения. Любовь — имеет.
В среду Алина приехала "решить вопрос окончательно". Говорила по телефону в коридоре, забыв закрыть дверь. Я слышала каждое слово.
— Представляешь, мать нашла договор! — смеялась она. — Устроила истерику. Типа, как я могла. А я ей говорю: мать, ты сама согласилась, чего теперь ноешь?
Пауза. Подруга что-то отвечала на том конце.
— Да она такая наседка, Лен! Ей только дай кого-то растить. Я ей подкинула проблему — она счастлива, честное слово. Теперь есть, кому жизнь отдавать.
Ещё одна пауза. Алина затянулась сигаретой.
— Да пусть растит, мне вообще пофиг. Главное, чтобы не доставала меня. Я ей деньги носила из жалости, а теперь и это не буду. Сама пусть крутится.
Я вышла из комнаты. Алина замолкла, убрала телефон.
Мы смотрели друг на друга. И вдруг я всё поняла. Она никогда не любила меня. Никогда. Я отдала ей всю жизнь — бросила работу, когда она родилась, сидела с ней до школы, потом до института. Её отец умер, когда ей было пятнадцать, — я одна растила её. Отказывалась от личной жизни, от всего. Ради неё.
А она даже не сказала спасибо.
Чувство вины исчезло. Злость исчезла. Осталось холодное спокойствие.
— Уходи, — сказала я тихо.
— Мам, ну ты чего... — начала Алина.
— Уходи из моего дома. И больше не приходи. Ты мне больше не дочь.
Алина усмехнулась:
— Ну наконец-то. А то я уже устала деньги тебе носить.
Она ушла. Дверь хлопнула. Я стояла в коридоре и чувствовала... облегчение. Как будто тяжесть с плеч свалилась.
На следующий день я пошла в органы опеки. Села в кабинете, заполнила документы. Алина пришла, подписала отказ от ребёнка. Без капли сожаления, без слёз. Просто подпись на бумаге.
Сотрудница опеки смотрела на неё с осуждением, но молчала.
Я поставила свою подпись. Теперь официально Артём — мой опекаемый. Не внук. Опекаемый.
Вышла из здания. На улице светило солнце. Первый раз за месяц я почувствовала, что могу дышать. Свободно. Легко.
Вечером я забрала Артёма от Веры. Мальчик бежал ко мне по коридору, раскинув руки:
— Бабуля! Я скучал!
Я подхватила его, прижала к себе. Он обнял меня за шею, уткнулся лицом в плечо. Я гладила его по голове, целовала в макушку.
— И я скучала, сынок, — прошептала я.
Артём поднял голову, посмотрел на меня удивлённо:
— Сынок?
— Да, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Теперь ты мой сын.
Он обнял меня крепче. Я несла его домой на руках, хотя он тяжёлый, хотя спина болела. Несла и понимала: я не потеряла годы. Я нашла настоящего сына.
А дочь... дочь я потеряла давно. Может, у меня её и не было никогда.
Дома я уложила Артёма спать, почитала сказку. Он заснул, сжимая мою руку. Я сидела рядом, смотрела на его спокойное лицо.
Жертвовать собой ради детей — не значит быть хорошей матерью. Настоящая любовь — это выбор, а не долг по крови.
Я выбрала Артёма. Не потому, что должна. Потому что люблю.
И впервые за долгие годы я почувствовала не усталость, а спокойствие. И силу.
Я больше не жертва. Я — мать.
А вы смогли бы простить дочь, которая шесть лет обманывала вас? Или оставили бы ребёнка себе, несмотря ни на что?