Утро началось с тишины, нарушаемой только щебетом птиц за окном и ровным дыханием Поли. Но в этой тишине звенел другой звук — отдалённый рокот двигателя, который рано утром унёс Глеба прочь. Я лежала с открытыми глазами, чувствуя, как под рёбрами ноет странная, пустая боль. Обида? Нет. Скорее — растерянность. Как будто он, совершив внезапный выпад, отступил на заранее подготовленные позиции, оставив меня на нейтральной полосе под перекрёстным огнем собственных мыслей.
Поля потянулась во сне и уткнулась носиком мне в плечо. Мы опять спали вместе. Ей это очень нравилось, видимо , каждому ребенку хотелось чувствовать себя защищенной, а кто защитит лучше мамы ...Я не мама, я няня, но у нее нет выбора. Ее его лишили. Сознательно, безжалостно... А для меня , за столь короткое время , она стала больше чем просто подопечная. Я не могу претендовать на роль мамы, но другом, защитой стала. Она пахла клубникой , чистотой и чем-то бесконечно милым, сладким своим. Так пахнут только дети. Любимые дети !
Я прижалась губами к её пухлой щёчке, ища в этом контакте утешения. Её мир был прост и ясен: папа, Ника, игры, сон. Наш мир взрослых, с его поцелуями в соловьиной ночи и угрюмыми отъездами на рассвете, был ей непонятен и не нужен. И ради этой простоты стоило бороться. За ее сладкий сон, смех ...
Я накинула на плечи тот самый плед , что лежал в гостиной на диване , он густо пах лесом, дымом, соловьиными трелями ... и чем-то неуловимо мужским, что заставило сердце сделать непрошенную, лихую скачку. Пах им. Его силой, непредсказуемостью и...нежностью.
Вышла во двор. Рассвет уже перешёл в раннее солнечное утро, ещё прохладное, искрящееся росой на каждом листке, на каждой травинке. Воздух был таким свежим, что им хотелось дышать до головокружения. Тюльпаны, алые и жёлтые, горделиво распахнули чашечки, а пионы, тяжёлые и бархатные, только-только начали приоткрывать свои благоухающие тайны бутонов . Природа праздновала свою бесхитростную, яркую жизнь. А я стояла посреди этого праздника с кашей в душе и жгучим воспоминанием на губах.
День прошёл в идиллическом, почти нереальном спокойствии. Мы с Полей гуляли, считали бабочек, рисовали цветы, и я ловила себя на том, что ищу его профиль в окне дома, за каждым кустом, деревом . Прислушиваюсь к звуку машин на дальней дороге. Звонков не было. Молчание было красноречивее любых слов. Он обиделся, как мальчишка, получивший отказ. Или зализывал раны? Или просто отступил, решив, что игра не стоит свеч?
Мама и Оля звонили, полные восторгов от наших фото. Я говорила бодрым голосом, а Поля, прильнув к экрану телефона , взахлёб рассказывала про «папину дачу». Для неё это была сказка. Для меня — поле битвы.
Он вернулся через два дня. Вошёл, как тень, в своей привычной чёрной «броне» — кожанке, несмотря на тепло, черной рубашке и джинсах , которые обтягивали его мощные ноги , с замкнутым, недоступным лицом. Со мной — только необходимое, сухое, по делу. «Поля поела?», «Завтра возможно будет дождь, там тучи собираются , не гулять долго». Но с дочерью… с дочерью он преображался. Его лицо, обычно такое жёсткое, смягчалось, в уголках глаз собирались лучики морщинок от улыбки. Он валялся с ней на траве, качал на качелях, строил замки из песка, и я видела — ему это нравилось. Искренне, по-детски. В эти моменты он сбрасывал тяжёлый броню хозяина ночных клубов и бывшего зэка, оставаясь просто папой. И от этого зрелища в груди сжималось что-то тёплое и болезненное одновременно.
День пикника начался с просьбы Поли: «Пап, давай мяса! Хочу курочку ! И рыбку ! ». Он оживился, будто получил важный приказ. Сам замариновал курицу и рыбу в каких-то своих, мужских специях. Мы с Полей резали овощи для салата, накрывали на стол на террасе недостроенного дома , болтая о ерунде, а он, серьёзный и сосредоточенный, как первобытный охотник, правил огнем у мангала. И в этой будничной суете случались те самые, незначительные прикосновения. Он протягивал тарелку, и наши пальцы встречались на тёплом фарфоре. Я несла полотенце, и он брал его, касаясь моей ладони. Всё мимолётно, будто случайно. Но я чувствовала каждый раз лёгкий электрический разряд, его взгляд. Он не смотрел на меня при этом долго. Скользил глазами. Но я знала — это не случайность. Это разведка. Проверка границ. Испытание на прочность и для него, и для меня. Каждое такое касание было немым вопросом: «Вспомнила? Боишься? Хочешь ещё?».
Вечер опустился мягко, как тот самый плед. Поля, убаюканная теплом, купанием и папиными сказками (которые он сегодня всё-таки прочитал, правда, торопливо и ворча, дочь вносила свои правки в текст), уснула почти мгновенно. Я осталась одна с тишиной и своим смятением. Вышла на качели под огромной яблоней.
И тогда он появился. Беззвучно, как большой кот. В руках — тот же плед. Молча накрыл меня с ног до головы, и его запах , теперь смешанный с дымом костра и свежей травой , с его дезодорантом , снова окружил меня плотным, дурманящим кольцом. Он присел рядом, так близко, что я чувствовала исходящее от его тела тепло.
— Ника… — его голос был низким, хриплым от вечерней прохлады или от чего-то другого.
Я подняла на него глаза. В свете фонарей, мягко освещавших дорожку, его лицо было похоже на резную маску из тёмного дерева. Но глаза… глаза горели. Не ледяным блеском, а тёмным, глубоким огнём, как раскалённые угли под слоем пепла. В них не было вопроса. Была уверенность. И та самая, пугающая и манящая, лава желания, которая, казалось, вот-вот прорвёт все плотины.
Он не стал ждать ответа, разрешения, слов. Он просто наклонился и взял мои губы своими. На этот раз поцелуй не был ни робким, ни нежным. Он был страстным. Уверенным, властным, всепоглощающим. В нём было всё: и накопившееся за дни молчания раздражение, и нетерпение, и яростная, грубая нежность. Его руки обхватили моё лицо, большие пальцы провели по скулам, заставив меня вздрогнуть.
И что-то во мне… сломалось. Оборона, построенная на страхе, принципах и воспоминаниях о прошлых ранах, рассыпалась в прах под этим натиском. Разум отступил, уступив место телу, которое помнило тепло его груди, силу его рук и этот вкус — вкус свободы и запрета одновременно. Мои руки, будто сами по себе, поднялись и обвили его мощную шею, пальцы вцепились в коротко стриженные волосы. Руки, тело начало жить своей жизнью, откликаясь на его страсть. Я ответила на поцелуй. Сначала несмело, потом с той же отчаянной жаждой, которая клокотала во мне, но которую я так тщательно хоронила. Мы дышали друг в друга, теряя границы, время, смысл. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до стука двух сердец, заглушавшего даже трель соловья.
Все для нас перестало существовать. Мы одни остались во всей вселенной.
Когда мы наконец оторвались, чтобы глотнуть воздух, я была вся еще дрожала , как лист на ветру. Голова лежала на его груди, и я чувствовала под щекой влажность , его дыхание, рваное , и бешеный ритм его сердца.
— Глеб… — прошептала я в темноту, и мой голос звучал чужим, разбитым. — А что дальше? Как мы теперь?
Он глубоко вздохнул, его рука лежала у меня на спине, другая перебирала мои волосы , тяжело и тепло.
— Дальше? — он произнёс это слово с лёгким, почти неуловимым смешком. — Дальше будем жить. Всё же хорошо. Вот что ты всё усложняешь, м? Мы взрослые люди. И у нас есть Поля. Или ты хочешь… формулировок? Контракта на отношения?
— Нет! — вырвалось у меня слишком резко. Формулировки, контракты… это звучало как насмешка над той бурей, что только что пронеслась между нами. — Давай просто… как ты говоришь? Без обязательств?
Я сказала это, пытаясь ухватиться за последний островок безопасности — иллюзию временности, возможность отступить.
Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. В его глазах мелькнула тень, но голос прозвучал твёрдо:
— С тобой, Ника, всё иначе. Понимаешь? Не получится «просто». Но… — он вздохнул, и в этом вздохе была уступка. — Давай не торопиться. Не будем пугать друг друга словами. Жизнь...она сложнее , чем кажется. Вносит свои коррективы даже там , где все продумано. Вот хоть этот дом...был утвержденный план, но появилась Поля...А потом ты...Пришлось переделывать . Так и в жизни. Даже сложнее. Это тебе не линии на бумаге. И не надо твоих научных теорий. Они бесполезны в реалии, на практике. Давай просто жить. Пока. Мы вместе, рядом. У нас сейчас есть Поля. А дальше...Дальше...я просто хочу засыпать и просыпаться рядом с тобой. Ты...ты изменила меня. Сам не ожидал. Но...мне просто хочется ...жить. Вот так. Просто...
Его губы снова коснулись моих, но теперь это был короткий, обжигающе нежный поцелуй , печать на перемирии, на новой, непонятной договорённости.
— Спи. Уже светает. Скоро дочь проснётся. Нас ждёт новый день. И этот день будет ярким. Я постараюсь...
Притянул меня еще ближе к себе.
Я лежала , закутанная в одеяло , со его отпечатками губ на теле , полными его вкуса и обещаний рассвета. Мне было тепло от одеяла , от его рук. И чувство безопасности . Хотя в душе не было ни ясности, ни спокойствия. Была взволнованная, трепетная пустота после бури. И понимание: черта перейдена. Назад пути нет. Теперь мы шли по тонкому льду над бездной, держась за руки, а между нами — сон нашей маленькой девочки и хрупкая надежда, что наша разность не разорвёт нас, а сделает сильнее. Я терялась в его переменах.
- Где он настоящий? Может там, глубоко? Настоящий пробился сквозь трещины в его броне ? Трещины после вход в его жизнь дочери? Он нашел ни только ее , но и вспомнил себя?
Рассвет, розовый и холодный, зажигался на востоке. Начинался новый день. И новая, пугающая и прекрасная, глава нашей общей истории. И появилась вера и надежда ...Они как солнце на рассвете. Медленно поднимались из-за горизонта.