Даша развелась из-за фамилии. Я думала, защитила её. А в больнице услышала правду — и мир рухнул.
Телефон зазвонил в восемь вечера. Я как раз складывала бельё на кухне — белые простыни, выстиранные вручную, пахнущие лавандой. Увидела на экране "Дашенька" и улыбнулась. А потом услышала всхлип.
— Мама... мы разводимся.
Чашка с остывшим чаем стояла на столе. Я опустилась на стул, прижала трубку к уху.
— Дашенька, милая, что случилось?
Она плакала. Сквозь слёзы, сбивчиво:
— Не выдержали. Андрей съезжает. Всё... всё кончено.
Я гладила скатерть ладонью — медленно, методично. Внутри поднималось что-то странное. Жалость к дочери. И облегчение. Господи, прости меня, но я испытала облегчение. Пять лет этой пытки наконец закончились.
Я успокаивала её полчаса. Говорила, что всё будет хорошо, что она справится, что она сильная. Даша всхлипывала и благодарила. А я смотрела на свои руки — худые, в венах, учительские руки — и думала: "Наконец-то".
Наконец-то закончится эта война со свекровью. Наконец-то Даша вздохнёт свободно.
Когда дочь положила трубку, я встала и подошла к книжному шкафу. Достала старый альбом в кожаном переплёте. Открыла на первой странице.
Прапрадед Александр Волконский смотрел с пожелтевшей фотографии — в мундире, с орденами, с гордо поднятой головой. Рядом — бабушка Елизавета в довоенном платье с кружевным воротником. Дальше — мама в студенческие годы, строгая и красивая.
Все Волконские. Все мои предки.
А теперь — я. Последняя. И Даша.
Я водила пальцем по снимкам и шептала:
— Я не дала прерваться роду. Я сделала правильно.
Но почему тогда так тяжело на сердце?
Пять лет назад, в день свадьбы, в здании ЗАГСа разразился скандал.
Тамара Ковалёва, свекровь моей дочери, стояла посреди коридора с красным лицом и кричала:
— Позор! Он ей фамилию предлагает, а она нос воротит! Думаешь, ты лучше нас, да?!
Я смотрела на эту полную женщину в ярко-розовой кофте с блёстками, от которой несло духами "Красная Москва", и отвечала холодно:
— Моя дочь — Волконская. Последняя в роду. Это вы должны гордиться, что она вышла за вашего сына.
Даша стояла между нами — бледная, в белом платье, с букетом, который дрожал в руках. Андрей пытался взять её за руку, но она стояла окаменевшая.
— Мам, — тихо попросила Даша. — Пожалуйста, не надо...
Но я не слушала. Я защищала её. Я не давала этой наглой женщине унизить мою дочь.
Тамара развернулась и ушла. А я обняла Дашу за плечи:
— Не переживай, родная. Ты всё сделала правильно. Фамилия — это твоё достоинство.
Даша ничего не ответила. Только кивнула.
Я думала, она понимает. Я думала, она со мной.
На следующий день после звонка о разводе я пошла к соседке Вере попить чаю. Вера — простая пенсионерка, три раза разведённая, менявшая фамилии как перчатки. Мы дружили много лет, хоть я и не всегда одобряла её лёгкое отношение к жизни.
Она налила мне чай в старую чашку с отбитой ручкой, придвинула тарелку с печеньем.
— Ну что, Люда, как Дашка?
— Разводятся, — коротко ответила я. — Не сложилось.
Вера посмотрела на меня долгим взглядом.
— А ты хоть раз спросила Дашку, чего ОНА хотела?
Я поперхнулась чаем.
— Что?
— Ну, с этой фамилией. — Вера помешала сахар в своей чашке. — Ты за неё всё решила, или она сама хотела остаться Волконской?
Я почувствовала, как лицо горит.
— Я защищала её! От этой наглой Тамарки, от унижения...
— От счастья защищала? — Вера перебила меня жёстко.
Я встала.
— Ты не понимаешь. Это род. Это история. Это не просто набор букв!
— Люда, — Вера покачала головой. — Я всю жизнь фамилии меняла. И знаешь что? Осталась собой. А ты всю жизнь одна фамилия — и счастлива?
Я ушла, хлопнув дверью.
Ночью ворочалась на скрипучей кровати, смотрела в темноту. Слова Веры сверлили мозг. Я вспоминала лицо Даши на свадьбе. Не счастливое. Напряжённое. Виноватое.
Вспоминала, как Андрей пытался обнять жену после церемонии, а та стояла окаменевшая, с потухшими глазами.
Нет. Я правильно сделала. Я защитила дочь от потери себя.
Правильно.
Утром я позвонила Даше.
— Как ты, родная?
— Нормально, мам. — Голос тихий, усталый. — Андрей съезжает сегодня. Вещи собирает.
— А его мать? Небось торжествует?
Даша помолчала.
— Говорит, что я разрушила её сыну жизнь.
Я закипела:
— Это ОНА разрушила! Из-за своих амбиций, из-за...
Короткий горький смешок на том конце провода.
— Да, мам. Конечно.
Я не расслышала сарказм. Или не захотела расслышать.
Через неделю я начала чувствовать себя странно. Слабость. Боли в груди. Думала — нервы, переживания за Дашу. Принимала валерьянку, лежала с холодным компрессом на лбу.
Игнорировала, пока не упала.
Я складывала бельё на кухне, когда вдруг всё поплыло перед глазами. Пол накренился. Я схватилась за спинку стула, но ноги подкосились. Оседала медленно, будто в воду падала.
Боль в груди — острая, сжимающая, как тиски.
Вера нашла меня на полу. Она пришла в гости, как обычно, без звонка. Вошла по ключу, который я ей давала на всякий случай.
— Людка! Господи, Людка!
Набирала 03 трясущимися руками. Я лежала на холодном линолеуме и думала: "Вот глупо. Вот глупо умирать на кухне среди белья".
Больничная палата пахла хлоркой и чем-то сладковатым, тревожным. Четыре железные кровати, облупившаяся краска на стенах, окно с видом на серые корпуса.
Врач средних лет с усталым лицом смотрел на снимки на экране компьютера.
— Видите это затемнение? — Он показал пальцем. — Нужно делать биопсию.
Я услышала слово "опухоль" — и всё внутри похолодело.
— Это... рак?
— Пока не знаем. Биопсия покажет.
Я всегда была сильной. Держала спину прямо, не плакала, справлялась. А тут — беспомощность. Страх, который невозможно контролировать.
Я кивнула.
— Делайте.
Даша пришла на следующий день. С пакетом апельсинов и яблок. Похудевшая, осунувшаяся, с синяками под глазами. Села на край кровати, взяла мою руку.
— Мам, всё будет хорошо.
Я смотрела на неё и видела — дочь страдает. Не только из-за развода. Что-то ещё грызло её изнутри.
— Дашенька, ты... ты в порядке?
Она кивнула быстро. Слишком быстро.
— Да, мам. Не переживай за меня.
Мы молчали. Неловко. Между нами была какая-то стена, которой раньше не было. Или была, но я не замечала?
— Как Андрей? — спросила я осторожно.
Даша отвернулась к окну.
— Хороший человек. Просто... не выдержал.
Я вспыхнула:
— Не выдержал?! Это его мамаша довела! Эта Тамарка со своими претензиями...
— Не только она, мам. — Даша закрыла глаза. — Не только.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего. — Она встала. — Мне пора. Позвоню завтра.
Поцеловала меня в лоб и ушла.
Я лежала и не понимала. Что-то было не так в её голосе. Какая-то недосказанность. Горечь.
Соседка по палате, пожилая женщина по имени Галя, вздохнула с соседней кровати:
— Детей своих губим заботой. Думаем — как лучше, а выходит — как всегда.
Я отвернулась к стене.
Результаты биопсии пришли через три дня.
Рак. Операбельный. Химиотерапия. Долгое лечение.
Врач говорил о прогнозах, о протоколах, о проценте выживаемости. Я слушала и думала: "Успею ли я что-то исправить?"
Впервые это слово — "исправить" — пришло само.
Что я должна исправить?
Химиотерапия выматывала. После первой процедуры меня тошнило часами. Я сидела в туалете на холодном полу, прижимаясь щекой к кафелю.
Потом смотрела на себя в мутное зеркало над раковиной. Седые волосы начали выпадать клочьями. Лицо серое, осунувшееся. Руки дрожали.
Я шептала своему отражению:
— Я же хотела как лучше. Правда хотела.
Отражение молчало.
Галя, соседка по палате, оказалась разговорчивой. Грузная женщина с добрым круглым лицом и крашеными рыжими волосами. У неё тоже был рак — желудка.
Вечером, когда медсёстры разносили таблетки в бумажных стаканчиках, она показала мне фотографию на телефоне.
— Мой сын. Красавец, правда?
Мужчина лет сорока, с улыбкой, обнимал двух детей.
— Три года не звонит, — сказала Галя тихо. — Я его женушку не приняла. Мне казалась недостойной — из простых, без образования. Вмешивалась, учила жить, критиковала. Он терпел, терпел... А потом сказал: "Мама, выбирай — или мы, или твои амбиции". Я выбрала амбиции. Думала, вразумлю его. А он просто перестал звонить.
Она смотрела на фотографию внуков.
— Теперь вот лежу одна. И думаю — а нафига мне были нужны эти амбиции?
Я слушала — и сердце сжималось. Как в зеркале.
На следующий день я набрала номер Даши. Голос дрожал:
— Дашенька, приезжай. Поговорить надо.
Она приехала вечером. С пакетом апельсинов — опять эти апельсины, которые я не могла есть из-за тошноты. Мы сидели в холле больницы на продавленном диване у окна.
Молчали.
Я не знала, с чего начать. Как спросить то, что боялась услышать.
— Даш, я... я хотела тебя защитить.
Она кивнула. Лицо закрытое.
— С этой фамилией, — продолжила я. — Понимаешь, это наш род. История. Ты последняя Волконская. Я не могла допустить...
— А если Я хотела стать Ковалёвой?
Тишина.
Я смотрела на дочь. Она смотрела на свои руки.
— Что? — выдохнула я. — Что ты говоришь?
Даша покачала головой.
— Неважно уже. Всё равно поздно.
Встала. Взяла пакет с апельсинами.
— Съешь хоть один. Витамины нужны.
И ушла.
Я сидела на продавленном диване одна. Коридор гудел приглушёнными голосами, скрипом каталок. За окном темнело.
"А если Я хотела?"
Эти слова звенели в голове.
Ночью я не спала. Лежала на больничной кровати с закрытыми глазами и прокручивала в памяти.
Свадьба. Даша стоит бледная, с букетом, который дрожит в руках. Я говорю: "Ты всё сделала правильно". А она молчит.
Первый год брака. Даша приходит в гости, улыбается натянуто. Я спрашиваю: "Как Тамара?" Она морщится: "Не разговаривает со мной".
Третий год. Даша худая, замкнутая. "Мам, я устала от этой войны". Я отвечаю: "Держись, родная. Не давай им себя сломать".
Я думала, поддерживаю. А может, давила?
Вера говорила: "Ты хоть спросила, чего ОНА хотела?"
Нет. Не спросила.
Я решила за неё.
Утром я спросила у Гали:
— А вы хоть раз слышали от сына, что ОН хочет? Или сами решали?
Галя грустно улыбнулась:
— Сами. Всегда сами. Ведь мы лучше знаем, правда?
Я молчала.
Внутри что-то рушилось — медленно, болезненно, необратимо.
Через неделю, после очередной химиотерапии, я возвращалась из процедурной. Шла по коридору медленно — ноги ватные, голова кружилась.
Впереди, в холле у окна, сидела Даша.
Я хотела окликнуть её, но увидела — она говорит по телефону. Голос тихий, но в пустом коридоре слышно хорошо.
— Лена, я просто устала врать. Всем и себе.
Я замерла за колонной. Сердце забилось.
— Я хотела взять его фамилию. — Голос Даши дрожал. — С самого начала хотела. Мне было плевать на этих Волконских, понимаешь? Какая разница — Волконская или Ковалёва? Но мама... она так верила в это. Вкладывала столько смысла. Вся её жизнь — это фамилия, род, предки. Я не могла её предать.
Пауза.
— И предала Андрея вместо этого.
Я прижалась спиной к холодной стене. Дышать стало трудно.
— Его мать права была, — продолжала Даша. — Я унизила его своим отказом. А он терпел, боже, как он терпел! Пять лет этой войны. Пять лет он просыпался рядом с женой, которая даже фамилию его не взяла. А я стояла между двух огней и ненавидела себя каждый день.
Она всхлипнула.
— Знаешь, что самое страшное? Я хотела сказать маме правду сто раз. Но она так гордилась мной. "Моя дочь не потеряла себя". А я уже давно потеряла себя. Где-то между "Волконская" в паспорте и пустой квартирой без мужа.
Я не помню, как добралась до палаты.
Упала на кровать. И заплакала.
Первый раз за много лет — рыдала. В подушку, чтобы не слышали соседки. Тело тряслось от рыданий.
Всё, во что я верила. Все мои принципы. Вся моя гордость за род, за фамилию, за "не потерять себя".
Я разрушила счастье собственной дочери. Своими руками.
Галя гладила меня по спине толстой тёплой ладонью:
— Плачь, милая. Надо выплакать.
Я сквозь слёзы:
— Я думала... я защищаю её. А я просто... эгоисткой была. Мне важнее была моя гордость. Мои предки. Моя фамилия. Чем её счастье.
— Поздно только тогда, когда умер, — тихо сказала Галя. — Ты ещё жива. И она жива.
Я смотрела в потолок сквозь слёзы.
Жива. Но разведена. Одна. Несчастна.
Из-за меня.
Ночью я попросила у медсестры бумагу и ручку.
Села на кровати, включила ночник. Рука дрожала — от слабости, от лекарств, от страха.
Писала медленно, выводя каждую букву.
"Дашенька.
Прости меня.
Я услышала твой разговор в коридоре. Я не подслушивала специально — просто шла мимо. И услышала правду.
Я была слепой. Глухой. Эгоисткой.
Я думала, что даю тебе корни. А лишила тебя крыльев.
Я думала, защищаю от потери себя. А заставила тебя потерять счастье.
Волконская — это просто фамилия. Набор букв. История, которая уже прошла.
А счастье — это жизнь. Твоя жизнь.
Прости старую гордую дуру.
Я люблю тебя. Сильнее, чем любую фамилию.
Мама."
Я сложила письмо, положила в конверт. Подписала: "Даше".
Утром отдала медсестре:
— Передайте, пожалуйста, когда дочь придёт.
Даша пришла вечером. Села на край кровати с конвертом в руках. Читала. Слёзы текли по щекам.
Я молчала. Держала её за руку.
— Мам, — прошептала она. — Я тоже виновата. Надо было сказать сразу. Не молчать пять лет.
— Нет. — Я покачала головой. — Это я виновата. Я создала ту клетку, из которой ты боялась выйти.
Мы сидели и плакали вдвоём.
— Андрей... — начала Даша. — Он хороший. Правда хороший.
— Я знаю, — сказала я. — Знаю.
— Но уже поздно.
Я сжала её руку сильнее.
— Поздно только тогда, когда умер. Ты жива. Он жив. Остальное можно исправить.
Даша смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Ты думаешь?..
— Я не знаю, — честно ответила я. — Но попытаться стоит. Если ты этого хочешь.
— А фамилия?
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— К чёрту фамилию. Будь счастлива. Это важнее.
Через месяц, когда я вышла из больницы после курса химиотерапии, Даша рассказала: она встретилась с Андреем.
Поговорили. Впервые честно. Без недомолвок.
Он не обещал, что они сойдутся снова. Слишком много боли, слишком глубокие раны.
Но дверь открылась. Хотя бы щель.
А я научилась молчать. Не советовать. Не давить.
Просто любить.
Гордость, прикрытая любовью, разрушает сильнее ненависти. Я поняла это слишком поздно. Но хотя бы поняла.
Даше теперь решать. А я буду рядом. Какую бы фамилию она ни выбрала.
Гордость, прикрытая любовью, разрушает сильнее ненависти. Давая детям корни, важно не отрезать им крылья.
А вы брали фамилию мужа? Если бы могли вернуться назад, изменили бы своё решение?