Новая девушка сына оказалась старше меня на четыре года. Но возраст был не самым страшным открытием.
Когда я открыла дверь и увидела её — высокую, с седыми волосами, собранными в элегантный пучок, в дорогом кашемировом свитере, — сердце ухнуло куда-то вниз. Андрей стоял рядом, сияя улыбкой, которой я не видела у него годами. А эта женщина протянула мне руку — холодную, с тонкими пальцами и золотым кольцом — и спокойно произнесла: «Здравствуйте, Галина Сергеевна. Марина. Очень приятно».
Я не смогла вымолвить ни слова. Потому что эта Марина была старше меня. Явно старше.
Утро того дня началось как обычно. В шесть ноль-ноль я открыла глаза, не дожидаясь будильника — привычка за двадцать лет работы бухгалтером. Встала, накинула халат, прошла на кухню. Сварила кофе в старой турке, намазала бутерброд с сыром для Андрея. Он ещё спал — слышалось его ровное дыхание за тонкой стеной. Я положила бутерброд на тарелку, поставила на стол, проверила — чистая ли рубашка висит на стуле в его комнате. Всё на месте. Всё правильно.
Взглянула на фотографию на серванте. Сергей в военной форме, серьёзный, с прямой спиной. Десять лет как нет его. Инфаркт — раз, и готово. Я вздохнула привычно, как вздыхала каждое утро, и допила кофе.
Вечером, возвращаясь с работы, встретила у подъезда Свету — соседку с пятого этажа. Она сидела на облупленной зелёной скамейке, щёлкала семечки.
— Галь, привет! — махнула она рукой. — Как дела? Андрюшка твой как?
— Нормально, — я присела рядом, поставила сумку. — Работает.
— Не женится случайом? — Света прищурилась, улыбаясь. — Уже пора бы, а?
Кольнуло в груди — неприятно. Я отмахнулась:
— Да ладно, ещё успеет. Двадцать восемь всего.
— Эх, Галь, — Света вздохнула. — Мои-то вообще не звонят. Уехали — и забыли мать. А у тебя хоть рядом сын.
Я кивнула, но внутри что-то сжалось. Андрей и правда стал каким-то... отстранённым. Последние месяцы приходит поздно, на вопросы отвечает коротко. Пару раз я чувствовала запах чужих духов — сладких, цветочных. Спрашивала — он отводил глаза, мямлил что-то про коллегу, которая попросила помочь донести сумки. Я не верила, но молчала. Боялась спугнуть.
Поднялась в квартиру. Андрей ещё не вернулся. Я разогрела борщ, села у телевизора. Программа новостей бубнила что-то про политику. Я не слушала — думала о Свете, о её словах. «Не женится случайно?» А что, если женится? Это же хорошо. Я так мечтала о невестке, о внуках. Чтобы не быть одной в этой квартире, где каждый угол помнит Сергея.
Через два дня Андрей позвонил днём, когда я была на работе.
— Мам, привет, — голос взволнованный, почти мальчишеский. — Слушай, я сегодня приведу человека. Очень важного для меня. Приготовь что-нибудь вкусное, ладно? Ну, котлеты там, салат... Ты же умеешь.
Сердце забилось. Невеста! Наконец-то!
— Конечно, Андрюша, — я улыбнулась в трубку. — Всё будет. Во сколько ждать?
— К семи подойдём. Спасибо, мам. Ты лучшая.
Я положила телефон и выдохнула. Всё. Сегодня. Сегодня я познакомлюсь с той, которая станет мне дочерью. Представила молодую девушку — скромную, в простом платье, с косичкой. Она будет звать меня «мама», мы вместе будем готовить воскресные обеды, я буду нянчить внуков...
Вечером я носилась по кухне как угорелая. Накрутила котлет, нашинковала оливье, испекла пирог с яблоками. Достала хрустальные бокалы — те самые, что подарили на свадьбу с Сергеем. Протёрла их до блеска. Надела лучшую блузку — белую, с кружевным воротничком. Подкрасила губы. Посмотрелась в зеркало. Морщинки у глаз, конечно, но в целом ничего. Пятьдесят два — не старость же.
Без пятнадцати семь я сидела на диване, сложив руки на коленях. Сердце колотилось. Минуты тянулись. Наконец — звонок в дверь.
Я вскочила, пригладила волосы, вдохнула. Улыбка сама расползлась по лицу. Открыла дверь — и застыла.
На лестничной площадке стоял Андрей в чёрной куртке, взъерошенный, с горящими глазами. А рядом — женщина. Высокая, в кашемировом свитере цвета серого жемчуга, с классическими джинсами, с золотыми серёжками в ушах. Волосы седые, собранные в низкий пучок. Лицо красивое, с морщинами, которые не прятали, а подчёркивали — вот, мол, я прожила жизнь и не стыжусь этого. Серые глаза смотрели спокойно, без вызова.
Она была старше меня. Я это поняла сразу.
— Здравствуйте, Галина Сергеевна, — женщина протянула руку. — Марина. Очень приятно.
Я механически пожала её руку. Холодная. Тонкие пальцы. Голос низкий, уверенный.
— Мам, это Марина, — Андрей улыбался, нервничал. — Я тебе говорил. Проходите, проходите!
Он взял Марину за локоть, провёл в гостиную. Я стояла на пороге, не в силах сдвинуться. В голове гудело.
Они сели на диван. Марина оглядела комнату — неспешно, без осуждения. Взгляд скользнул по серванту с хрусталём, по ковру на стене, по фотографиям. Я вдруг почувствовала, как моя квартира — моя крепость — стала маленькой, старомодной, чужой.
— Мама приготовила твои любимые котлеты, Марина, — Андрей говорил слишком быстро, слишком громко. — И пирог! Ты же любишь яблочный.
«Твои любимые.» Значит, он знает, что она любит. Значит, они уже давно...
— Садитесь к столу, — я нашла голос. Он прозвучал деревянно.
Мы сели. Я разлила суп в тарелки. Руки дрожали — плеснула немного на скатерть. Марина взяла ложку, попробовала.
— Очень вкусно, — сказала она просто.
Я кивнула. Молчание повисло тяжёлое, как мокрая тряпка. Андрей судорожно искал тему:
— Марина архитектор, мам. Проектирует торговые центры. Вот тот новый на площади — это её проект.
— Ах, вот почему она так хорошо одевается, — вырвалось у меня.
Марина подняла глаза. Спокойно. Без обиды. Это взбесило ещё больше.
— А сколько вам лет, Марина Олеговна? — я отложила ложку, посмотрела прямо.
— Пятьдесят шесть.
Пауза. Я усмехнулась — сама не заметила как:
— Детей нет? Не получилось? Или слишком увлечены карьерой были?
Марина сжала губы. Пальцы на ложке побелели.
— Был брак. Не сложилось.
— Мам, хватит, — Андрей побледнел.
Я не слышала. Внутри клокотало — жарко, больно, страшно.
— А внуков вы Андрею подарить сможете? — я наклонилась вперёд. — В вашем-то возрасте?
Андрей резко встал, стул скрипнул:
— Мама! Прекрати немедленно!
Я посмотрела на него — мой мальчик, мой сын, которого я родила, выкормила, вырастила одна после смерти Сергея. Он смотрел на меня как на чужую. Как на врага.
— Я просто спрашиваю, — голос сорвался. — Я твоя мать, имею право знать, с кем ты связался.
Марина тихо:
— Галина Сергеевна, я понимаю ваше беспокойство, но—
— Вы ничего не понимаете! — я перебила, ударила ладонью по столу. Бокалы звякнули. — Вы... вы старше меня! На четыре года! Это же... это же неприлично! Андрюша, что люди скажут?
— Мне плевать, что скажут люди, — Андрей говорил тихо, но твёрдо. Я такого не слышала никогда. — Я люблю Марину.
Что-то внутри разорвалось. Больно — физически, в груди.
— Ты любишь? Эту... эту старуху?
Марина встала. Лицо бледное, но спокойное.
— Я пойду. Андрей, спасибо за вечер.
Голос дрожал. Она держалась из последних сил — я это видела. И это почему-то злило ещё сильнее.
Андрей схватил её за руку:
— Нет, останься. Пожалуйста.
Повернулся ко мне:
— Мама, если ты не можешь принять Марину — это твоя проблема. Я взрослый человек. Мне двадцать восемь лет.
— Я всю жизнь тебе отдала! — я закричала. — Отец умер, я одна тебя растила! Работала на двух работах! Отказывала себе во всём! А ты? Привёл какую-то... бабу!
— Какую-то? — Андрей побелел. — Мама, ты о чём вообще?
Марина надевала пальто. Руки дрожали. Андрей метался между нами — мать и эта женщина, впервые в жизни он разрывался.
— Марина, подожди...
Она вышла за дверь. Хлопок — и тишина.
Андрей стоял посреди комнаты, дышал тяжело.
— Как ты могла? — выдохнул он.
Я рухнула на стул, закрыла лицо руками. Плакала — навзрыд, некрасиво.
Марина ушла. Мы остались вдвоём. Андрей стоял у окна, спиной ко мне. Плечи напряжённые, кулаки сжаты.
Я всхлипывала в ладони:
— Как ты мог, Андрюша? Как?
Он обернулся. Глаза — чужие. Холодные.
— А как ты могла всю жизнь меня душить?
Я замерла.
— Что?..
— Ты слышала, — он сделал шаг ко мне. — Я не могу с девушкой встретиться — ты сразу ищешь изъяны. Та толстая, та глупая, та из плохой семьи. Мне двадцать восемь, мама! Двадцать восемь! А я до сих пор отчитываюсь, где был, с кем, почему поздно!
— Я просто забочусь...
— Нет! — он перебил. — Ты контролируешь. Ты меня не отпускаешь. С Мариной я дышу, понимаешь? Она не требует от меня невозможного. Не лезет в каждую мелочь. Она просто... рядом. И мне хорошо.
Я смотрела на него — мой мальчик говорил такое, будто ножом резал.
— А со мной тебе плохо? — прошептала.
Андрей устало провёл рукой по лицу:
— С тобой я всегда виноват. Чего бы ни делал. Ты всегда недовольна.
Он ушёл к себе в комнату. Хлопнула дверь.
Я сидела на кухне до утра. Смотрела в окно, где за стеклом качались голые ветки тополей. Вспоминала — как растила его одна, как экономила на всём, лишь бы ему было хорошо. Как укладывала спать, пела песни. Как гордилась, когда он поступил в институт. А теперь он говорит, что я его душу.
Может, я правда...
Нет. Нет, это она виновата. Эта Марина. Она его заморочила.
Утром я спустилась во двор. Света сидела на скамейке, как обычно.
— Галь! — она ахнула, увидев меня. — Ты чего? Глаза-то опухшие!
Я села рядом, рассказала. Света слушала, качала головой:
— Да это ж позор, Галка! Старая карга молодого парня обольстила! Андрюша у тебя добрый, вот и попал под влияние. Надо её проучить как-то.
Я кивала. Хотелось верить, что это не я виновата. Что это она — Марина — зло.
Вечером я нашла в интернете адрес архитектурного бюро, где работала Марина. Записала на бумажке. На следующий день поехала туда.
Холл стеклянный, просторный. Пахло кофе, слышался гул принтера. Девушка-секретарь улыбнулась:
— Добрый день. Вы к кому?
— К Марине Олеговне Крыловой. Скажите, что Галина Воронова.
Секретарь позвонила. Через пару минут из коридора вышла Марина. Увидела меня, замерла. Удивление на лице.
— Галина Сергеевна?
— Нам нужно поговорить.
Мы сели в кафе напротив офиса. Столики деревянные, запах свежей выпечки. Я заказала чай, Марина — кофе. Молчали.
Наконец я не выдержала:
— Объясните, зачем вам мой сын?
Марина медленно помешала кофе. Посмотрела на меня — без злости. Устало.
— Я его не искала. Мы встретились случайно — в книжном магазине. Разговорились. Он позвал в кино. Я отказывалась поначалу — понимала, что разница в возрасте... Но он настаивал. И я... я не хотела влюбляться, Галина Сергеевна. Слишком устала от жизни после развода.
— Развод? — я вцепилась в слово.
— Да. Муж ушёл к молодой. Я была для него слишком серьёзной, слишком скучной. Он хотел веселья. Я дала ему свободу. Пять лет одна. Думала, всё — жизнь кончена.
Она говорила спокойно, без жалоб. Просто рассказывала. Я слушала и вдруг поняла — она не монстр. Обычная женщина. Уставшая. Одинокая.
— Знаете, — Марина задумчиво посмотрела в окно, — у меня был начальник когда-то. Виктор Леонидович Соколов. Мудрый, добрый человек. Он покончил с собой после развода с женой. Она была намного моложе, ушла к другому мужчине. Ей было скучно с ним, понимаете? Я тогда работала его помощницей. Видела, как он угасал. А потом... нашли его дома. Повесился. Я после этого поняла, как больно любить того, кто не любит тебя.
Чашка выпала у меня из рук. Грохнула об стол, чай разлился по скатерти. Марина вскочила, схватила салфетки.
Но я не видела, не слышала.
Виктор Леонидович Соколов.
Мой первый муж.
Я не помню, как добралась домой. Сидела в автобусе, смотрела в окно. Перед глазами — Виктор. Его лицо, когда я сказала, что ухожу. Спокойное, но глаза... глаза мёртвые.
«Галя, подумай ещё. Я люблю тебя».
«Мне скучно с тобой, Витя. Прости».
Мне было двадцать семь. Ему — сорок пять. Мы прожили вместе три года. Он был хорошим. Умным, добрым, заботливым. Но я задыхалась в его квартире с книжными полками, с тишиной, с классической музыкой по вечерам. Хотелось танцевать, смеяться, жить. А с ним было как в музее — тихо, чинно, правильно.
Встретила Сергея. Молодого, весёлого. Влюбилась за неделю. Ушла от Виктора. Развелись тихо, без скандалов. Он не удерживал.
Через год я узнала. Соседка сказала — Виктор Соколов покончил с собой. Повесился в своей квартире. Нашли через три дня.
Я не плакала тогда. Заперла это глубоко внутри. Вышла замуж за Сергея, родила Андрея, жила дальше. Но иногда ночью просыпалась и вспоминала Виктора — его тихий голос, его руки, его глаза в тот последний день.
И вот теперь Марина работала с ним. Знала его. Видела, как он умирал изнутри.
Из-за меня.
Дома я рухнула на диван. Закрыла лицо руками. Андрей вернулся вечером, увидел меня:
— Мама? Что случилось?
Я посмотрела на него. Мой сын. Мой мальчик. Который впервые в жизни полюбил — и я растоптала это, как когда-то растоптала Виктора.
— Садись, — выдохнула я.
Он сел напротив. Настороженно.
Я рассказала всё. Про Виктора, как мы познакомились, как я ушла. Про Сергея. Про то, что узнала о самоубийстве. Про вину, которую носила двадцать пять лет. Про то, что Марина работала с Виктором.
Андрей слушал, бледнел. Молчал.
— Я не хотела, чтобы ты повторил мои ошибки, — прошептала я. — Когда увидела Марину... она напомнила мне Виктора. Старше тебя, мудрее. А ты — как я тогда. Молодой, влюблённый. Я испугалась, что ты... что ты сделаешь ей больно, как я сделала Виктору.
Андрей молчал долго. Потом тихо:
— Мама... ты осуждаешь меня за Марину, хотя сама... сама тогда выбрала любовь вопреки всему?
Я закрыла лицо руками. Он прав. Я судила его за то, что сама сделала. Но разница в том, что я разрушила жизнь человека. А Андрей... Андрей просто любит.
— Я не повторю твою ошибку, мам, — Андрей встал, присел рядом, обнял меня. — Я не брошу Марину. Я люблю её. По-настоящему. Навсегда.
Я всхлипнула:
— Прости меня, Андрюша.
— Прости меня, мам, — он поцеловал меня в макушку. — Но я не могу больше здесь жить. Я переезжаю к Марине.
Сердце сжалось. Я кивнула. Знала, что это будет. Заслужила.
Он собрал вещи в сумку. Я стояла в дверях его комнаты, смотрела. Он взял фотографию с тумбочки — мы с ним на море, ему пять лет, он в панамке. Улыбнулся грустно, положил в сумку.
— Я буду приезжать, — сказал он. — Если ты захочешь.
— Приезжай, — прошептала я.
Он обнял меня крепко, долго. Потом отпустил, взял сумку. Вышел за дверь.
Я подошла к окну. Во дворе у машины стояла Марина. Увидела Андрея, шагнула навстречу. Они обнялись. Я видела, как она гладила его по спине, как он прижимался к ней — искал защиту, тепло. То, что я не смогла дать.
Машина уехала. Красные фонари растворились в темноте.
Я осталась одна в пустой квартире. Села на диван, посмотрела на фотографии на серванте. Сергей в военной форме. Андрей в школьной форме. Наша свадьба с Сергеем.
Не было фото с Виктором. Я их все выбросила тогда.
А может, зря.
Мы судим других за то, что сами когда-то совершили, забывая, что наши дети имеют право на свои ошибки и свою любовь. Прошлое не отпускает, пока мы не примем, что были не правы — даже если это больно.
Я была не права. Двадцать пять лет назад — с Виктором. Неделю назад — с Андреем.
И теперь плачу за это одиночеством.
А вы смогли бы принять выбор взрослого ребёнка, если он идёт вразрез с вашими представлениями о "правильном"?