Истории из жизни | Вишневская

Учительница унижала моего сына каждый день. Пока я не поняла — это моя бывшая одноклaссница. Её месть длилась двадцать пять лет. Я стояла у доски объявлений в школьном коридоре и смотрела на расписание родительских собраний. Пятница, 18:00, актовый зал. Классный руководитель — Крылова Светлана Викторовна. Руки дрожали, когда я переписывала время в телефон. Мой Артёмка боялся этой женщины так, что по ночам просыпался в холодном поту. А ведь когда-то мы с ней сидели за одной партой. Всё началось в октябре, когда я заметила, что Артём изменился...

Жена сказала: "Денег нет, дочери не поможем". А у неё на счету четыре миллиона моих зарплат. Двадцать восемь лет я отдавал Светлане каждую копейку. Она говорила: "Твоя зарплата — наша, моя — тоже наша, но я лучше умею распоряжаться деньгами". Я верил. Ходил в одной куртке десять лет, чинил ботинки скотчем, не жаловался. Думал — так правильно, так во всех семьях. А потом нашёл в её ящике банковскую выписку. Четыре миллиона двести сорок семь тысяч восемьсот девяносто рублей. И понял: меня обкрадывали всю жизнь...

Мать выбрала юбилей сестры вместо моей операции. А потом я узнала, кто из нас на самом деле чужая. Когда врач сказал «онкология», я подумала не о смерти. Я подумала: «Как же мама испугается». Господи, какая же я дура. Пятьдесят два года жизни, и я всё ещё надеялась, что она меня любит. Телефон дрожал в руке, когда я набирала её номер. «Мама, мне нужно лечь в больницу. Операция через неделю». Я ждала ужаса в её голосе, слёз, вопросов. Вместо этого — пауза. Долгая, холодная пауза. «Ольга, у Светочки юбилей в субботу...

Суд оставил дочь мне, сына — бывшему мужу. Теперь я плачу ему алименты. Но больнее всего — сын сам этого хотел. Я сидела в коридоре районного суда, сжимая в руках мокрый от пота платок, и не могла поверить в то, что только что услышала...

Соседка сказала, что наша дача продана. Муж признался в долгах. Но правда оказалась страшнее любых долгов. Я стояла посреди «Пятёрочки» с пакетом молока в руках и не понимала, что происходит. Тамара Фёдоровна, наша соседка по даче, говорила что-то про новых хозяев, которые красят забор, а я слышала только звон в ушах. Наша дача. Шесть соток в «Ромашке», где я двадцать лет копалась в грядках, где рос наш сын Кирилл, где мы с Виктором пили чай на веранде летними вечерами. Продана. Три недели назад...

Мать умерла, не сказав "спасибо". Завещание отдало всё брату. Но самое страшное я узнала из старых писем. Три года я мыла её, кормила с ложечки, переворачивала каждые два часа, чтобы не было пролежней. Три года слушала её молчаливые упрёки, читала в её глазах разочарование. Я верила — когда-нибудь она скажет мне хоть одно тёплое слово. Она умерла, отвернувшись к стене. А через неделю нотариус зачитал завещание, и я поняла: моя мать никогда меня не любила. Но почему — я узнала только когда нашла коробку с письмами на пыльном балконе...

Андрей говорил, что жена его не любит. Он не сказал, что она умирает. Я украла последние месяцы умирающей женщины. Сейчас, когда прошёл год, я всё ещё просыпаюсь по ночам от кошмаров. Вижу её лицо — бледное, исхудавшее, в белом больничном платке. Вижу глаза её дочери — карие, как у Андрея, полные взрослой боли, которой не должно быть у шестнадцатилетней девочки. И понимаю: прощения нет. Не было и не будет. Ни от неё, ни от её ребёнка, ни от меня самой. Но начиналось всё так обыденно. Так по-человечески...

Игорь сказал: "Мам, всего на неделю". Но подписал договор дарения на жену. Меня выгнали из дома. Я стояла на лестничной площадке с единственной сумкой в руках и смотрела на закрытую дверь своей квартиры. Той самой квартиры, где прожила тридцать лет. Где родился и вырос мой Игорёк. Где умер мой муж. Где я натирала паркет до блеска каждую субботу, варила борщи, гладила школьные рубашки, сидела ночами у постели больного ребёнка. За дверью остались они. Мой сын и его жена Кристина. А я — чужая. Всё началось с телефонного звонка три месяца назад...

Муж поблагодарил меня за прощение его измены. Дети назвали меня лицемеркой. Но я хранила страшную тайну. Когда Виктор встал с бокалом в руках на нашей серебряной свадьбе, я еще не знала, что через пять минут моя жизнь рухнет. Не знала, что дочь Анна выбежит из квартиры, хлопнув дверью так, что задрожат стёкла. Не знала, что сын Максим посмотрит на меня, как на чужую, и уйдет молча. И уж точно не знала, что через две недели буду сидеть в медицинском центре, сжимая в руке направление на ДНК-тест, и молиться, чтобы мои 25 лет страха оказались напрасными...

Даша развелась из-за фамилии. Я думала, защитила её. А в больнице услышала правду — и мир рухнул. Телефон зазвонил в восемь вечера. Я как раз складывала бельё на кухне — белые простыни, выстиранные вручную, пахнущие лавандой. Увидела на экране "Дашенька" и улыбнулась. А потом услышала всхлип. — Мама... мы разводимся. Чашка с остывшим чаем стояла на столе. Я опустилась на стул, прижала трубку к уху. — Дашенька, милая, что случилось? Она плакала. Сквозь слёзы, сбивчиво: — Не выдержали. Андрей съезжает...

Новая девушка сына оказалась старше меня на четыре года. Но возраст был не самым страшным открытым. Когда я открыла дверь и увидела её — высокую, с седыми волосами, собранными в элегантный пучок, в дорогом кашемировом свитере, — сердце ухнуло куда-то вниз. Андрей стоял рядом, сияя улыбкой, которой я не видела у него годами. А эта женщина протянула мне руку — холодную, с тонкими пальцами и золотым кольцом — и спокойно произнесла: «Здравствуйте, Галина Сергеевна. Марина. Очень приятно». Я не смогла вымолвить ни слова...

«Игорь, мне очень плохо. Врачи говорят, нужна операция срочно, иначе я потеряю ребёнка. Я знаю, ты уже много сделал, но мне не хватает ещё 180 тысяч. Пожалуйста, я не знаю, к кому обратиться.» Вера Сергеевна смотрела на экран чужого телефона и чувствовала, как внутри всё медленно каменеет. Не боль. Не гнев. Просто холодная, тяжёлая пустота, которая заполняла грудь, горло, голову. За стеной шумела вода — Игорь был в душе. На кухонном столе лежал его телефон, экран светился. Сообщение от «Кати». Вера перечитала его ещё раз...