Истории из жизни | Алла

Я сидела на диване в пальто. Не раздевалась. Просто сидела — и не понимала, зачем вставать. Направление на МРТ лежало на столике рядом. Голубой бланк, синяя печать. Я его взяла в поликлинике час назад. Там был ещё один бланк — на биопсию. Его я убрала в сумку и не доставала. Три года я возила маму. Вторник — кардиолог. Среда — процедуры. Пятница — анализы. По субботам мыла ей волосы и слушала, как она рассказывает соседкам, что дочка у неё — золото. Я думала, что это временно. Что она поправится, и я выдохну...

Он сказал это в переговорной. Тихо, почти вежливо. — Катя, ну ты сама понимаешь. Ситуация неловкая. Уйди тихо, без скандала. Я помогу с выходным пособием. Я смотрела на него и думала: вот человек, с которым прожила четырнадцать лет. Который знает, как я боюсь темноты и как пью кофе. И который сейчас просит меня исчезнуть. Потому что ему так удобнее. Анна, его помощница, в это время сидела за своим столом в двадцати метрах от нас. Молодая. На восемь лет моложе меня. В нашей компании — третий год, я помогала её адаптироваться...

Пальто лежало на лавке у крыльца. Ольга попросила ещё с утра: Дим, занеси вещи с дачи, там всё равно уже не сезон. Я нёс. Пальто было тяжелее, чем казалось, — я перехватил его через руку, и из кармана выскользнул телефон. Старый. Не тот, которым она пользовалась каждый день. Я поднял его с дощатого пола веранды. Экран не был заблокирован. Семь лет я жил с женщиной, которая говорила: «Дима, доверие — это основа всего. Я не понимаю пар, которые проверяют друг друга». Семь лет я с ней соглашался. Мне не приходило в голову, что она права по другой причине...

Я купил коробку в субботу. Белую, с тиснением — такую берут для украшений. Дома достал из ящика стола папку. Сложил листы ровно, без спешки. Завязал ленту — она была бордовой, у нас дома всегда бордовые ленты, Маша их любит. Убрал коробку на антресоль. Подождал ещё пять дней. Двадцать лет. Мы познакомились в две тысячи шестом, на корпоративе её подруги, куда я попал совершенно случайно. Она стояла у окна и смеялась. Я подошёл — не знал зачем. Просто подошёл. Двадцать лет — это восемьсот выглаженных рубашек...

Судья что-то говорила. Я слышал звук — не слова. Анна сидела через проход. Прямая спина, руки сложены на коленях. Рядом — Антон и Маша. Шестнадцать и тринадцать. Мои дети. Они смотрели вперёд. Не на меня. Я думал — придут и сядут посередине. Или хотя бы посмотрят. Нет. Они сели рядом с ней. Как будто так и надо. Адвокат Анны встал и начал говорить. Ровно, уверенно, без пауз — как читает по бумажке человек, который знает, что написано правильно. — Истица утверждает, что ответчик намеренно устранялся от воспитания детей...

Голоса из гостиной слышались хорошо. Я стоял в коридоре — в двух шагах от двери — и завязывал галстук перед зеркалом. Зачем взял галстук, сам не понимаю. Четверть века вместе — а всё равно надел. Людмила любила когда я в галстуке. — Он не знает, — сказал Виктор. Тихо. Почти шёпотом. Я не сразу понял, что речь обо мне. Просто замер с галстуком в руках. — Не знает и не узнает, — ответила Людмила. Пауза. За дверью — смех чужой женщины, звяканье бокалов, кто-то попросил передать тарелку. Обычный праздничный шум...

Три года я жила по расписанию чужой тревоги. Семь утра — Денис звонит маме. Говорит «доброе утро, всё хорошо». Восемь — едем на работу, он снова набирает. В обед — обязательно. После работы — ещё раз. Перед сном — итоговый отчёт: жив, здоров, дома. Я не преувеличиваю. Я считала. Сначала думала — ну, любящая мать. Переживает. Сын единственный, муж умер рано, она одна. Я понимала. Правда, понимала. Первый год даже напоминала Денису сама: позвони маме, она ждёт. Потом перестала напоминать. Потом перестала понимать...

Заявление лежало у меня на кухонном столе три дня. Я к нему не прикасалась. Просто иногда смотрела — мимоходом, когда шла за чайником. Четыре листа, синяя печать, фамилия соседа в шапке. Борис Николаевич Савельев против Светланы Михайловны Крыловой. Снова. Мы жили через забор одиннадцать лет. Первые восемь — нормально. Здоровались. Он иногда помогал с машиной — подтолкнуть зимой, когда буксовала. Я выносила ему яблоки с участка. Обычные соседи, каких миллион. А потом умер мой муж. Не сразу всё началось...

Четыре дня. Столько простояла камера в прихожей до того, как пришло первое уведомление. Я купил её в субботу — после того как у Сергея с третьего этажа вынесли велосипед прямо из-под двери. Поставил сам, за двадцать минут. Маленькая, почти незаметная — за полкой с ключами. Настроил приложение, поставил уведомления на движение. Анна была на даче у матери, я не стал ей звонить — казалось, мелочь, потом расскажу. Потом всё время было не то. Восемнадцать лет мы жили в этой квартире. Точнее — в этой квартире жила наша жизнь...

Я взял её машину в среду утром. Моя стояла в сервисе третий день — что-то с подвеской, мастер говорил ещё вчера будет готова, но потом перенёс. Светлана уехала на работу на такси, сказала: возьми мою, мне не нужна. Я взял. Сел. Отрегулировал зеркало — у неё сиденье всегда слишком близко к рулю. Завёл. Было холодно, октябрь, утром минус два. Включил печку. И вот тогда. Сначала я не понял. Просто что-то изменилось в воздухе — тепло пошло из дефлекторов, и вместе с теплом что-то ещё. Я даже не сразу назвал это словом...

Светлана позвонила в пятницу вечером — как всегда, как двадцать лет подряд. — Ну что, как ты? Я сказала: нормально. Хотя было не нормально. Валера уже три недели спал в другой комнате, а я всё ещё не понимала — это конец или очередной круг тишины, из которого мы как-то выбирались раньше. Она слушала. Говорила: да ты что. Говорила: какой кошмар. Говорила: ну ты держись, Тань. Я держалась. Двадцать лет держалась — и всегда знала: есть Света. Можно позвонить в любое время. Можно сказать всё. Мы познакомились в тридцать...

Детская была розовая. Мы красили её вместе с Олегом, когда ждали Машу. Он тогда ещё смеялся. Залез краской на потолок, и я смеялась тоже. Долго, до слёз. Не помню, когда смеялась последний раз после этого. Сейчас я стою в дверях этой комнаты и смотрю на пустую кровать. Маша забрала плюшевого зайца — он жил здесь двенадцать лет. Зайца нет. Маши нет. Антошки нет. Олега нет. Я сделала то, что сделала. И я не собираюсь говорить, что сожалею — потому что это было бы неправдой. Но я не ожидала, что правда будет стоить именно столько...