первая часть
А она снова посмотрела на него своими большими серыми глазищами и выдала:
— Сгорел забор, сгори и хата. Пойдёмте, господин рыцарь, а то не знаю, как я, а вы так и простудиться можете.
Милана оказалась провидицей. Они с Гордеем благополучно добрались до его роскошной квартиры, по пути заехали в супермаркет, где мужчина набрал два огромных пакета с едой. Благо личные вещи Миланы остались при ней, во второй сумке. Зубная щётка и пижама — уже большое богатство для каждой разумной женщины.
В квартире быстро стало ясно, что Гордей основательно промёрз. Ей пришлось буквально загнать его под горячий душ и напоить чаем с малиновым вареньем, которое нашлось на полочке: старое, но до сих пор популярное средство от простуды и озноба. Когда он наконец забылся тревожным сном, женщина занялась собой. С разрешения хозяина она постаралась чувствовать себя как дома: разложила свои немногочисленные вещи на выделенной полочке, поставила в ванной скромную косметику, водрузила в стакан с дельфинами на боках свою зубную щётку.
Напустив в ванну воды, Милана долго отогревалась в ароматной пене. Потом поставила на кухне кастрюлю с аппетитной упитанной курочкой вариться — для крепкого бульона Гордею. В маленькой кладовой нашлись запасы муки, сахара, масла. Сегодня на завтрак у них с этим ещё почти незнакомым мужчиной будут её фирменные оладьи. Милана любила и умела готовить, хотя демонстрировать эти свои таланты ей пока удавалось не так уж часто.
Следующим днём после бурной ночи была суббота. К счастью, Гордею не нужно было спешить в офис. Он проснулся уже после полудня, бодрым и свежим, и поспешил в ванную, где обнаружил пару флаконов с какой‑то женской ерундой и ярко‑оранжевую зубную щётку с дракончиком. Вчера он снова прокутил вечер и ночь пятницы и ничего не помнил о том, что привёз домой очередную случайную подружку. Только в этот раз всё было как‑то странно: подружка явно попалась не из обычных — чокнутая, но основательная.
На кухонном столе под вафельным полотенцем высилась горка пышных оладий, на плите стояла кастрюля средних размеров с ещё тёплым куриным бульоном. Мужчина счастливо улыбнулся. Когда‑то в детстве мама тоже варила ему бульон, в который добавляла две половинки сваренного вкрутую яйца, а вместо оладий жарила хрустящие гренки из нарезного батона, купленного в булочной по соседству.
Не вникая пока в вопрос, что же вчера тут происходило и происходило ли вообще, Гордей налил себе полную чашку янтарной жидкости, схватил с тарелки оладушку и блаженно зажмурился. Боже мой, домашняя пища. Его великосветская мама нынче поручает кухню поварам, и он уже и не помнит, когда видел её у плиты в фартуке: деньги понемногу портят, заставляют человека соответствовать законам того общества, в котором он крутится.
А он, Гордей, так бы хотел хотя бы ещё разок съесть ту самую гренку с жёлтой поджаренной корочкой, как в детстве. С удовольствием, то ли позавтракав, то ли уже пообедав, мужчина отправился на поиски невольной поварихи, так вкусно его накормившей, и вскоре обнаружил виновницу разыгравшегося аппетита в гостиной — и тут к нему волной вернулась память.
Девушка — а при дневном свете стало ясно, что его гостья совсем молода — сладко спала на угловом диване напротив работающего без звука телевизора. Гордей невольно улыбнулся её выбору: на экране мелькали герои старых советских мультиков, кот Леопольд в очередной раз воевал с нахальными мышатами и, конечно, напоминал: «Ребята, давайте жить дружно».
Милана явно очень устала после бессонной ночи и всех переживаний, спала крепко. Разгладились складочки на вчера ещё заплаканном лице, на губах блуждало подобие улыбки, и в её сне никто не успел её обидеть — всё было хорошо и правильно.
У Гордея была возможность хорошенько разглядеть Милану, и он, естественно, ею воспользовался.
Полные губы, чётко очерченные, на щеках — живой румянец, мокрые накануне волосы высохли как попало, и теперь непослушные русые пряди беспорядочно разметались по бархатной подушке: спокойная, почти величавая славянская красота, к которой он, привыкший к ярким девицам, ещё не привык. То, что он видел, ему определённо нравилось.
Милана вдруг потянулась, распахнула удивлённые глаза, с опаской огляделась по сторонам, но, увидев Гордея, сразу успокоилась. Спросила первым делом:
— Вы нашли завтрак? Я больше ничего не успела придумать. В холодильнике ещё есть варёная курица, я порезала её на куски и чуть присолила.
Гордей кивнул:
— Спасибо, я уже плотно поел. А ты отправляйся умываться, потом перекусишь. Я жду тебя здесь, в гостиной. Ты обещала рассказать свою историю. Нам надо решить, чем я смогу тебе помочь.
Девушка беспрекословно подчинилась. Вернулась порозовевшая, довольная, и по‑хозяйски принесла на подносе две чашки кофе и вазочку с печеньем.
— Я набралась смелости за нами поухаживать, вы не против, надеюсь? — спросила она, чуть лукаво заглянув ему в глаза.
Гордей наблюдал за её передвижениями с некоторым удовольствием. Обычно его ночные феи с утра стремглав мчались в ванную, чтобы как можно скорее вернуть себе искусственную красоту. Почти приказным тоном заявляли, что «выпили бы кофе и перекусили», и им в голову не приходило, что хозяйка на кухне здесь всё-таки женщина. Слишком уж они были уверены в собственной неотразимости и в тех чарах, что за ночь обязаны были околдовать Гордея, превратив его, если не в слугу, то хотя бы в преданного пажа.
Милане, похоже, все эти женские капризы были не знакомы даже теоретически. Она спокойно опустилась в кресло, без жеманства откусила кусочек печенья и стала прихлёбывать кофе.
— Я в шкафчиках порылась, нашла турку и решила сварить кофе по‑восточному, — сообщила она.
— Мой приёмный отец, большой поклонник Востока, с детства научил меня, как это делать правильно. Я взяла у вас немного сахара и кардамона. Не ругайтесь, что слишком много себе позволяю.
Кардамон действительно считается одной из ключевых специй для восточного кофе: его добавляют в турку вместе с молотым кофе, чтобы придать напитку пряный, тёплый аромат, иногда дополняя корицей или мускатным орехом.
Гордей сразу зацепился за слова «приёмный отец» и решил начать импровизированный допрос именно с этого. Для начала он предложил Милане отказаться от расшаркиваний и перейти на «ты»: им явно было проще общаться как ровесникам. А потом без обиняков спросил о её приёмных родителях: со случайно спасённой гостьей он мог позволить себе чуть меньше церемоний.
— Мне двадцать семь лет, — живо отозвалась Милана, — но все дают мне лет на пять меньше. Я никогда не прибегаю ни к каким хитростям «как сохранить молодость». Как выгляжу — так выгляжу. Я даже замуж уже успела сходить в восемнадцать. Продержались мы месяц, потом наш любовный пузырь лопнул, и мы разбежались обратно по своим студенческим общежитиям, — добавила она и подвинула к Гордею поближе вазочку с печеньем.
Милана спокойно продолжила:
— Я пеку печенье не хуже этих. Моя приёмная мама — кондитер, так что у нас дома всегда смешивались два запаха: кофе по‑турецки, сваренный на настоящем песке, и сладкая выпечка с ванилью и корицей. В этих ароматах прошли моё детство и юность.
— Те люди, которые меня вырастили, так и не смогли меня полюбить, — без жалобной интонации добавила она. — Они всегда были поглощены своей профессиональной деятельностью, что, по большому счёту, заслуживает уважения. Только не вздумай меня жалеть. Я с их выбором давно смирилась. Да и живу самостоятельно уже почти десять лет, в другом городе.
— В нашей образцовой семье все мои попытки понять, почему у родителей так и не проснулся материнский и отцовский инстинкт, заканчивались ничем. Я так и не узнала, как попала в их маленький уютный домик на набережной. Городок у нас небольшой, все строения разбросаны по двум берегам маленькой, но довольно живописной речки. Многие друг друга знают, но ни в школе, ни на улице я не слышала ни разговоров, ни шёпота вслед. Не думаю, что соседи вообще были в курсе, что я приёмный ребёнок.
— О том, что я приёмная, родители объявили как о чём‑то само собой разумеющемся. Мне тогда было десять. Трагедией это для меня не стало: я всегда инстинктивно чувствовала, что они просто выполняют какой‑то долг перед обществом. Ответственность стараются не уронить, не обидеть — но не любят. Совсем не любят.
— Справедливости ради, они много со мной занимались. Я неплохо говорю по‑китайски, понимаю японскую и корейскую речь. Приёмный отец — фанат Востока, востоковед: разбирается в традициях, обычаях, привычках местных жителей. Они с мамой часто улетали куда‑нибудь в азиатские края, оставляя меня на попечение няни.
Гордей задумчиво перебил:
— А как твоё полное имя? Твой отец — известный человек в научных кругах? Я получил неплохое образование, мог слышать о его трудах, если они есть.
Милана рассмеялась:
— Меня зовут Ладынина Милана Сергеевна. Извини, паспорт в подтверждение показать не могу. Мой отец не учёный, он немного ненормальный фанат. Родители оставили моей приёмной матери неплохое наследство.
На эти деньги мои предки и жили, и меня растили. Они не то чтобы совсем не считали доходы и расходы, просто на спокойное существование без особых изысков хватало. Когда мама уставала от поездок, оставалась дома, пекла торты, пирожные, печенье, кексы на заказ и по договору сдавала их в кондитерскую: она была настоящим мастером своего дела. С тех пор, как после техникума в нашем городке уехала учиться дальше, я там давно не была.
— И какую же ты выбрала профессию между китайским языком и печеньем? — не удержался от иронии Гордей.
Сбить Милану с толку было непросто, только снисходительно улыбнулась она.
— Я тренер по фитнесу. Окончила Институт физической культуры, спорта и здоровья. Всерьёз занималась теннисом, пока в семнадцать лет не получила травму кисти: нелепо упала в гололёд, и более неудачный перелом для тенниса было трудно придумать. До этого подавала большие надежды, но всё закончилось, как закончилось.
Гордей тут же окинул её цепким мужским взглядом. Даже в просторной майке и бриджах было видно, что Милана ладно скроена, а когда она начинала двигаться, к изящной фигуре добавлялась ещё и грация. Как же он вчера, спьяну, ничего этого не разглядел? Только всхлипы и слёзы видел и слышал. Женщина ему попалась непростая: с неплохими мозгами и вполне приличным воспитанием.
В окружении его родителей всё молодое поколение казалось марионеточно‑кукольным: за какую ниточку дёрнет каста кукловодов, так себя «куклы» и ведут. Все девицы будто сошли с обложек модных журналов, предварительно одинаково «отредактированные» в салонах красоты. На светских раутах они были подчеркнуто безупречны, а в ночных клубах превращались в тех самых «оторви да выбрось». Желание родителей породниться с кем‑нибудь из высокопоставленных семейств вызывало у него стойкое отторжение: оскомину набили и их кислые лица, и бесконечное «Сыночек, когда же ты познакомишь нас со своей девушкой?».
Сейчас перед Гордеем в кресле сидела женщина как будто с другой планеты. Будь он в силах затащить её на одну из их вечеринок, там её рассматривали бы как редкое насекомое — с любопытством и недоумением.
продолжение