«Людей мне ни за что не понять, но в зверях я кое-что смыслю»
Эндрю Мэйн «Охотник»
Ее глаза смотрели на снег. Зима выбелила лес до состояния призрачной памяти. В морозные тихие ночи каждый сугроб был навеян забытыми событиями; каждая ель, покрытая белыми кристаллами, свидетельствовала о мелькнувших мыслях; каждый узор на снежной корке прогалин — подстершимся воспоминанием.
Рысь шла по заснеженной тропе. Двигалась бесшумно, мягко, широкие лапы не проваливались в рыхлый снег. Она экономила энергию, так она делала и в прошлую зиму, правда та зима не была такой суровой, как нынешняя. Теперь вместо зайцев, которые куда-то пропали, на малоснежье была нужда охотиться на мышей, слишком юрких для крупной кошки, и слишком мелких, чтобы насытиться; и тогда приходилось нападать на бездомных собак и кошек, – а это последнее дело. После предательства людей, разве рысь должна теперь избавлять их от страданий? Нет, рысь не хотела об этом даже думать.
Была ночь, но, казалось, снег собрал все остатки света далеких звезд, и отсвечивал так, что вокруг была хорошая видимость. Но внутри зверя была пустота, холоднее самого лютого мороза. Может поэтому она будто прозрачна для зверей, иначе как они умудряются подпустить ее слишком близко.
У Лисандры были детёныши (хотя она не помнила, откуда знает это имя), – да, той весной, пока их не убили охотники. Не от болезни, не от голода. От чужого запаха, голоса, металла и дыма.
Она нашла их маленькие бездыханные тела у логова, и чуть подальше, – некоторые убежали, но были окружены. С той поры что-то в ней сломалось, превратившись в острый, замерзший осколок льдины, похожий на тот, что намерз на большом камне у реки.
По ночам ей снились странные сны. Не сны зверя, а обрывки другого бытия: высокие гладкие стены вместо деревьев, деревянный пол вместо земли и травы, огонь в очаге, крыша над головой, нежный голос, звавший её по имени. И чувство — тяжёлое, липкое, как живица на соснах и елях — чувство вины заползало под ее веки, пока утренние метели не уносили остатки сна.
Она наказана, – так расшифровывались сны, которые приносили ей эпизоды из прошлой жизни, как вспышки солнца на рассвете.
Почему так все случилось? Ответ тонул в набежавшем ветре.
…Она шла по звериной тропе, принюхиваясь. Зайцев почти не осталось, тетерева ушли в бурелом. Голод стал постоянным спутником, но сегодня он вёл охотницу с особым намерением.
Лисандра замерла под старым деревом, её пятнистая шкура слилась с игрой лунного света и тени. Уши с кисточками уловили мягкий хруст. Она приникла к снежному насту, почти растворившись в его ночных сиреневых оттенках.
Из зарослей молодого ельника, осторожно ступая в снег, вышла косуля. Молодая, стройная, с огромными тёмными глазами, в которых плескался беззащитный лес. Что заставило ее выйти из теплого укрытия навстречу смерти? Лисандра отметила её походку — чуть неуверенную, будто она тоже искала что-то потерянное.
В такие моменты хищница напрягалась, как струна гитары: расчёт расстояния, сила толчка, точная хватка за горло. Сейчас же, глядя на косулю, её охватило странное, почти человеческое смятение, подобное тому, что она видела в глазах охотника, стрелявшего в нее из укрытия, но промахнувшегося.
В груди кольнуло — знакомо и больно. Внезапно перед мысленным взором промелькнул не образ, а чувство: такие же огромные, полные ужаса глаза, как у косули (она их увидела в зеркале), и её собственная рука, сжимающая не рукоять кинжала, не ствол винтовки, а… шерсть. Нет, ткань. Рука сжимала ткань одеяла, чтобы не сжать веревку колокольчика, призывающего прислугу и лекаря. Она не вызвала лекаря, давая матери умереть. Болезнь матери была слишком долгой, мучительной, и смертельной, и Лисандра сжала в руке одеяло, как горло несчастной женщины. Потом. Когда все закончилось, горло Лисандры сжали Ужас, Стыд, Вина и Отчаяние.
Никак не могла разгадать загадку, – она была человеком или нет?
…Косуля почуяла опасность. Она резко вскинула голову, ноздри расширились. Бежать? Бежать было поздно. Она замерла.
Инстинкт пересилил смятение. Тело рыси, идеальный механизм для убийства, сработало мгновенно: мощный рывок, короткая погоня, прыжок. Она впилась когтистыми лапами в бок добычи, и совершила привычную хватку за горло. Их глаза встретились в последний миг.
И тут мир перевернулся.
Не глаза животного увидела она. То были глаза сестры и лицо, искажённое страхом и тут же смирением перед своей участью.
…Рысь и убитая косуля. Они лежали под луной. На них падал снег, но они лежали под луной.
Из глубины памяти, как из подледной воды, всплыло имя: Агнес, что означало – «чистая», «непорочная», «невинная».
Единоутробная сестра Агнес, родившаяся во втором браке матери. Агнес, которую она ненавидела и всегда хотела причинить ей боль, пока не избавилась от нее, когда стражники уводили девушку, обвиненную в колдовстве, в темницу, к верной гибели. Вот тогда она увидела ее глаза, в которых не было прощения.
Лисандра опомнится. Войдет в темницу, соблазнит охранника, спустится по огромным ступеням, но не найдет Агнес. Там, в глубоком вонючем подвале будет лежать лишь бездыханное тело.
Человеческая жизнь Лисандры, её обида, зависть, наговор и ложь, повлёкшая смерть невинной, останутся с ней. А ещё наказание, оно придет позже. И Лисандра станет рысью, вечным охотником, теряющим своё потомство, пока не встретит ту, чью жизнь отняла. И отнимет ее жизнь снова.
Косуля билась в последних судорогах. Рысь это запомнила после того, как разжала челюсти, и вытерла о снег горячую кровь, и несколько раз кувырнулась, чтобы вытереть кровь на своем теле. Рысь медленно отвернулась и ушла в глубь леса, оставив свою жертву под начинающим падать снегом — странную жертву на алтаре памяти. За елями, где она приметила косулю, развернулась, прибежала обратно и улеглась рядом, так, чтобы видеть, как заметает снегом бездыханное тело.
Она долго смотрела на сугроб, и ледяная пустота внутри вдруг наполнилась жгучей, всепоглощающей скорбью. Она вспоминала Агнес на тех полянах, где они собирали цветы, на тех ручьях, где пили воду, на тех холмах, с которых кричали облакам. Она нашла сестру. И убила ее снова. Наказание исполнилось и обрело смысл. И теперь ей предстояло жить с этим смыслом, долго жить, жить те несколько часов, пока ее тело не занесет снегом, и она не околеет...
Светало. Метель утихла, внезапно возникла и утихла. Заяц, выскочивший из-под елового лапника в поисках прошлогодней морошки, на миг замер, насторожив длинные уши. Его чёрный глаз, круглый и блестящий, как мокрая бусина, заметил два сугроба в чистой, ровной, нетронутой чаще. Один — низкий, продолговатый и ровный упирался в другой, полукруглый, с плавными изгибами, будто в нём заснули две большие волны из реки, когда там дуют ветры.
Тихо было. Так тихо, что слышалось, как под тяжестью собственного веса с ветки рушится снежная паутина. Ни запаха крови, ни звериного духа — лишь хрустальная стерильность вымороженного воздуха. Заяц поводил носом, но ветерок со стороны сугробов, не захватил с собой угрозы.
К первому, длинному сугробу заяц сделал несколько осторожных прыжков, оставляя на пушистой целине строчки своих следов-петелек. Знал бы, как мучительно трудно искала следы та охотница, что покоилась, под этим сугробом. Заяц не стал копать. Он постоял, его маленькое сердце стучало ровно и часто, как метроном под снегом.
Он прыгнул ко большому сугробу. Там, из-под второй низкой волны, торчали припорошенные снегом, уши косули. И чуть ниже, два больших тёмных глаза смотрели в небо, будто что-то искали там, а небо уже начинало бледнеть на востоке.
Заяц посидел ещё немного, его розоватые ноздри трепетали. Он снова почувствовал эту всепоглощающую тишину, исходившую от двух холмов. Тишину не пустоты, а завершённости. Тишину двух существ, которым суждено больше никогда не разлучаться. Тишину истории, которая рассказала себя до конца.
Скоро два сугроба станут просто частью ландшафта, просто ещё одним воспоминанием леса, — до той поры, пока весеннее солнце не растопит эти скульптуры и не раскроет их немую тайну потокам, утекающим в тёмную землю.
Заяц развернулся и мягкими прыжками умчался прочь, растворяясь в серо-голубых предрассветных сумерках, спеша к своей застывающей норке.
Конец
Слушайте по ссылке мой аудио-рассказ "Нежить":