Глава вторая: Цепи и отвёртка
Сознание возвращалось ко мне нехотя, обрывками, как сигнал сквозь мощные помехи. Сначала — боль. Тупая, всеобъемлющая, пульсирующая в висках и отдающаяся эхом в каждом ушибленном мускуле. Потом — звуки. Приглушённые голоса, неразборчивый гул, мерный, тяжёлый топот шагов по бетону. И ощущение движения. Меня несли, волоча сапогами по неровной поверхности. Я попытался пошевелить рукой, или хотя бы открыть глаза однако тело не слушалось, было ватным, чужим и невыносимо тяжёлым. Мысль проскользнула сквозь туман: "Сопротивляться сейчас бесполезно... Но я всё равно не имею права сдаться.. "
Обрывки реальности врезались в подсознание. Запах сырости, машинного масла и немытых тел. Звук, гулко отдающийся под низкими сводами. Я однозначно попал в метро, однако это не предвещало ничего хорошего. Порой люди опаснее любой твари когда их желания вырываются наружу.
Провал. Тьма.
Мне приснился кошмар. Яркий, как вспышка. Арина звала меня, её голос был полон ужаса, а потом обрывался, захлёбываясь. Я бежал по бесконечному туннелю, но не мог её догнать. Её образ растворялся во мраке…
Я очнулся от собственного хрипа, пытаясь резко сесть. Железный захват на запястьях дёрнул меня назад, и я грубо рухнул на жёсткие доски, служившие койкой. Звон цепей пронзил тишину. Я лежал, переводя дыхание, ощущая холодное прикосновение металла на коже. Цепи. Не хлипкие наручники, а добротные, тяжёлые звенья, прикованные к железной ножке нар. Окружение проступало в полумраке: небольшое помещение, похожее на подсобку или старую служебную комнату в метро. Стены, облупленная плитка, запах дезинфекции, смешанный с чем-то сладковато-гнилостным.
— О, глянь-ка, наш птах очнулся.
Голос был хриплым, неприятным, с издевкой. Я повернул голову. В углу, на ящике, сидел мужчина. Лет тридцати, но выглядел старше. Лицо покрывала щетина, сквозь которую проступали шрамы и грязь. Но не это бросалось в глаза. Бросались глаза — маленькие, свиные, озлобленные и до неприличия оживлённые. Он изучал меня, как коллекционер — редкого жука.
— Хорошая у тебя амуниция, дружище, — продолжил он, не двигаясь с места. — Противогаз не клепаный, ствол… «Грач», да? Армейская вещица. Должно быть, когда-то служил. Рубался за Родину.
Он сплюнул на пол.
— Только вот фигня в чём. Сейчас это почти не имеет значения, кем ты был когда-то. Сейчас же все равны. Точнее, все делятся на две категории: те, кто задаёт вопросы, и те, кто на них отвечает.
Он, наконец, поднялся. Движения были быстрыми, резкими, как у паука. Подошёл вплотную, навис. От него несло потом, грязью и металлом.
— А теперь давай без дураков. Откуда приперся? В каком убежище отсиживался? И где это самое убежище находится?
Я посмотрел ему прямо в его свиные глазки. Голос мой звучал хрипло, но твёрдо:
— Убежище я покинул. Кончились припасы. Я шёл искать еду.
Тишина повисла на секунду. Потом его лицо исказила гримаса, в которой смешались злоба и восторг.
— Ох, — прошипел он с фальшивым сожалением. — Думаешь, я какой-то придурок? Что поверю на слово?
Он резко развернулся, схватил со стола длинную шлицевую отвёртку, конец которой был тёмным от старой, запёкшейся субстанции. Без предупреждения, со всего размаху, он всадил её мне в мышцу предплечья.
Боль. Острая, белая, пронзающая. Она прожгла нервы, заставила мир на миг поплыть. Я вжал голову в доски, стиснул зубы так, что хрустнула челюсть. Но не закричал. Не дрогнул. Вместо этого я впился взглядом в его торжествующую рожу, запоминая каждую чёрточку, каждый прыщ. Внутри, под слоем боли, закипала холодная, тихая ярость. Я не был героем. Я был человеком, зажатым в угол. И у этого человека была точка невозврата — жена, ждущая его. Этот ублюдок стал между нами.
— Вижу, крепкий орешек, — с удовольствием констатировал он, выдергивая отвёртку. Новая волна боли. Тёплая струйка крови потекла по руке. — Ну ничего. Я сейчас сбегаю, принесу своих «малышек». Плоскогубцы, кусачки, паяльник… Они умеют разговаривать с молчунами. Мы всё узнаем. Всё.
Он швырнул окровавленную отвёртку в угол, хлопнул дверью, и щёлкнул замок. Его шаги затихли в коридоре.
Я лежал, слушая стук собственного сердца. Боль пульсировала в руке. «Сейчас или никогда».
Цепи были крепкими, но замок на них — простой, ржавый. Я потянулся. Рана отозвалась жгучим протестом. Протянув свободную, но прикованную руку на максимум, я едва коснулся кончиками пальцев рукоятки отвёртки. Стиснув зубы, я заставил себя тянуться дальше, ощущая, как мышцы рвутся, а из раны сочится кровь. Наконец, пальцы обхватили холодный металл.
Работать одной рукой, ослабленной и окровавленной, было адом. Я вставил кончик отвёртки в скважину замка, нащупывая механизм. Рука дрожала от усилия. Время шло. Каждая секунда — шаг этого ублюдка к возвращению. С глухим щелчком замок поддался. Одна манжета раскрылась. Затем, уже с двумя свободными руками, я быстро справился со второй.
Освобождённый, я сполз с нар. Голова закружилась, но адреналин уже гнал кровь по венам. Взгляд упал на соседнюю койку, отгороженную грязной занавеской. Какое-то глухое предчувствие заставило меня отдернуть её.
На окровавленных простынях лежала женщина. Вернее, то, что от неё осталось. Лицо было искажено последней гримасой невыразимого ужаса и страдания. На руках не было ногтей. На дёснах — лишь чёрные дырки. Её тело покрывали синяки и ожоги. Она умерла не быстро и не легко.
Хладнокровие, которое я сохранял, дало трещину. В горле встал ком. Не страх, а яростное, чистое отвращение. Этот кретин не просто пытал. Он получал от этого удовольствие. Он был раковой опухолью в этом и без того умирающем мире.
Мысль оформилась, твёрдая и неоспоримая: «Этого урода я в живых не оставлю. Не только ради себя. Ради неё. Ради всех, кого он ещё может замучить».
Я поднял отвёртку. Не как инструмент побега. Как оружие. Подошёл к двери и встал справа, в слепой зоне, прижавшись спиной к холодной стене. И стал ждать. Не как жертва. Как хищник.
Шаги послышались быстро. Неровные, торопливые. Он возвращался со своими «малышками». Щёлкнул ключ, дверь распахнулась. Он переступил порог, что-то бормоча себе под нос, и повернулся, чтобы закрыть дверь. В этот момент я сделал шаг.
Моя левая рука обхватила его горло, перекрывая крик. Правая, с отвёрткой, приставила остриё к виску.
— Шшш, — прошипел я ему в ухо. — Ни звука.
Он затрепыхался, но я был сильнее. Отчаянная сила, рождённая болью и яростью, давила на него. Я затолкал в его рот грязную тряпку, сорванную с соседней койки, и скрутил ему руки за спину той же цепью, что снял с себя. Замок щёлкнул, запирая его.
Когда он пришёл в себя, уже сидя на полу, прикованный к ножке нар, наши роли окончательно поменялись. В его глазах была уже не злоба, а животный ужас. Я молча взял со стола то, что он принёс — небольшой ридикюль. Открыл. Плоскогубцы. Кусачки. Тонкая стальная проволока. Паяльник на небольшом аккумуляторе.
Я включил паяльник. Кончик быстро накалился докрасна. Его глаза округлились.
— Теперь поговорим, — мой голос был тихим, ровным, и от этого ещё более страшным. — Но сначала правило. Кричать нельзя. Попробуешь — проволокой прошью щёки. Понял?
Он закивал, скуля сквозь тряпку.
То, что последовало, не было благородным возмездием. Это была грязная, безжалостная хирургия. Я не испытывал жалости. Лишь холодную, методичную необходимость и ту самую ярость, которая горела где-то глубоко. Каждый его сдавленный стон, каждый взгляд, полный мольбы, я пропускал через образ той женщины на соседней койке. И образ Арины, одинокой в темноте.
Я узнал всё, что мне было нужно. Это действительно была станция метро «Дуброва». Здесь обосновалась группа выживших — около сорока человек. У них свой порядок, свои главари. Мой мучитель был одним из «добытчиков» и «следопытов» — охотился за одиночками, выходящими на поверхность. Моё снаряжение сложили в каморке начальника станции. И самое главное — у них тоже заканчивалась еда. Голод уже шёл по тоннелям.
Когда его бормотание превратилось в бессвязный бред, я закончил. Не из милосердия. Из эффективности. Ещё один удар — точный, сильный — и его тело обмякло.
Я отдышался, вытирая руки о его же одежду. Рука болела, одежда была в крови. Но я был свободен. И теперь у меня была цель, информация и оружие в виде отвёртки и своей холодной решимости.
«До свидания, ублюдок, — беззвучно сказал я, выходя из камеры и осторожно прикрывая дверь. — А теперь… за работу».
Мне предстоял опасный путь по враждебной станции. Чтобы найти своё снаряжение. Чтобы найти путь к ней. Не только ради себя. Ради неё. Ради нашего будущего, которое я вырву из этой тьмы любыми доступными способами.