Ночь разорвалась пополам тревожным сном. Агафья Степановна проснулась с криком, застывшим в горле, и долго сидела на кровати, прислушиваясь к биению собственного сердца. За окном беззвучно кружились снежинки, укрывая деревню белым покрывалом.
Сон был ясен, как наваждение. Андрей шёл по белому полю, а она звала его, протягивала руки, но между ними простиралась пропасть, которую нельзя было перешагнуть. Сын оборачивался, губы его двигались, но слов не было слышно. Потом всё погружалось во тьму.
Агафья Степановна поднялась, накинула старый платок и вышла на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, звёзды висели над головой, словно ледяные гвозди в чёрном небе. На востоке едва намечалась полоска рассвета, но тревога не отпускала — она сидела в груди тяжёлым комком, мешала дышать.
— Господи, — шептала женщина, глядя в сторону, где далеко-далеко, за тысячами вёрст, её сын добывал нефть в северной тундре, — сохрани моего мальчика.
Андрей уехал три месяца назад — «за длинным рублём», как говорил сам. За работу на буровых платили щедро, а ему нужны были деньги: свадьба с Анюткой намечалась на весну, хотелось купить домик в райцентре, начать новую жизнь. Мать не отговаривала — понимала, что в местном сельхозпредприятии денег не заработать, но сердце сжималось каждый раз, когда сын звонил из того далёкого, чужого мира льда и металла.
В избе было тепло от печки, но Агафья Степановна дрожала. Она опустилась на колени перед иконой Николая Чудотворца, зажгла свечу и начала молиться — так, как молилась её мать и бабка, словами, выученными не по книгам, а впитанными с молоком матери.
— Святой Николай, заступник, — шептала она, — не оставь моего сыночка в беде. Где он там, в той стуже, что с ним? Сердце моё болит, будто кто ножом режет...
...
За тысячи километров от родной деревни, в промышленном городке, зажатом между тундрой и небом, Пётр Николаевич Суворин стоял у окна своего кабинета и проклинал себя за вчерашнее решение. Метель поднялась внезапно, хотя сводки погоды обещали ясную морозную неделю. Он поверил прогнозу и отправил на дальнюю буровую «КамАЗ» с оборудованием —сотни километров пути без связи, только спутниковый телефон у водителей.
Теперь за окном бушевала настоящая пурга. Снег летел, как их пушки, видимость — метр от носа, ветер выл, как волчья стая. Где-то там, в белом аду тундры, мотались два его парня — Андрей Ковалёв и Сергей Митин. Молодые, сильные, опытные, но что опыт против разбушевавшейся природы?
Связь с буровой «Лебедь-7» удалось наладить только к полудню. Голос начальника буровой Григория Павловича звучал в трубке зло и обеспокоенно:
— Николаич, твои соколы не долетели. Вчера должны были быть, а их нет. Надо вертолёт поднимать, пока совсем поздно не стало.
Пётр Николаевич сжал кулаки. Это он отправил ребят, это на его совести их жизни. Но вертолёт в такую метель — самоубийство для лётчиков. Оставалось только ждать, когда ветер стихнет, и молиться Богу, которого он почти забыл за годы работы в этом суровом краю.
...
Андрей Ковалёв плыл в странном сне. Он был дома, в материнской избе, пахло свежим хлебом и топлёным молоком. Мать стояла у печки, помешивала что-то в горшке, напевала под нос старинную песню. Потом обернулась, и лицо её было молодо, как в детских воспоминаниях.
— Андрюшенька, — звала она, — проснись, сынок. Нельзя тебе спать, нельзя...
Голос становился всё настойчивее, превращался в крик, и этот крик буквально вытащил Андрея из забытья. Он открыл глаза и понял, что находится не дома, а в кабине грузовика, погружённой в холодный полумрак. Воздуха не хватало, руки и ноги не слушались, в лёгких горело.
— Серёга, — прохрипел он, поворачиваясь к напарнику, — Серёга, вставай!
Сергей сидел, откинувшись на спинку сиденья, глаза его были закрыты, а лицо имело восковую белизну. Андрей протянул руку, коснулся шеи друга — пульса не было.
Ужас пробил остатки сонливости. Метель завалила фуру снегом по самые окна, воздуха в кабине оставалось на считанные часы. Серёга не проснулся — угорел, замёрз, или и то, и другое. А Андрей жив только потому, что мать приснилась, позвала, не дала уйти в последний сон.
Он попытался открыть дверцу — безнадёжно. Снег спрессовался в ледяную стену. Попробовал выбить лобовое стекло — только исцарапал руки. Единственная надежда — сигнальная ракетница в бардачке. Но кто её увидит в эту пургу? И хватит ли сил дожить до спасения?
Андрей провалился в полудрёму, и снова пришла мать. На этот раз она говорила конкретно:
— На груди у тебя крестик, сыночек. Помолись. Я с тобой, не бойся.
Он пошарил по груди онемевшими пальцами, нашёл тонкую цепочку с маленьким серебряным крестиком — подарок на восемнадцатилетие. Поцеловал, прошептал молитву, которую помнил с детства, и это дало ему силы.
...
В родной деревне к Агафье Степановне пришла Анна — невеста Андрея. Девушка была бледна, глаза покраснели от слёз.
— Тётя Груша, — всхлипывала она, — мне так страшно. Андрей не отвечает на звонки, а у меня на сердце такая тоска, будто похоронка пришла.
Агафья Степановна обняла девушку, и обе заплакали — каждая своими слезами, но об одном человеке. В избе становилось всё холоднее, несмотря на затопленную печь, словно мороз просачивался не через щели в стенах, а через раны в материнском сердце.
— Не плачь, доченька, — шептала старшая женщина, гладя Анну по волосам. — Жив он, чую. Жив, но беда какая-то с ним случилась. Господь не оставит, не оставит...
Они опустились перед иконой, и две женские судьбы сплелись в одной молитве. Агафья Степановна шептала знакомые с детства слова, а Анна повторяла за ней, не зная церковных речей, но вкладывая в каждое слово всю свою любовь к далёкому жениху.
...
Андрей собрал последние силы и достал ракетницу. Руки дрожали, пальцы почти не слушались, но он сумел зарядить патрон и приоткрыть боковое стекло. Снег тут же ворвался в кабину, но выбора не было.
Выстрел прозвучал глухо в воющем ветру. Красная звёздочка взмыла в серое небо и исчезла в снежной круговерти. Андрей упал обратно на сиденье, хватаясь за крестик.
— Мама, — прошептал он, — помогай...
Мир вокруг поплыл, границы между сном и явью стёрлись. Он видел родную избу, чувствовал запах материнских пирогов, слышал её голос: «Держись, сыночек, держись...»
...
К трём часам дня пурга наконец начала стихать. Пётр Николаевич Суворин принял решение, которое могло стоить ему карьеры: поднять вертолёт в погоду, когда инструкция это запрещала. Но на его совести были жизни двоих парней, и он не мог больше ждать.
— Семёныч, — обратился он к пилоту, ветерану афганской войны, — полетишь?
Алексей Семёнович посмотрел в окно, оценил видимость, силу ветра, высоту облаков.
— Полечу. Только с условием: первый же порыв — возвращаемся.
В экипаж взяли спасателя Володю Кречетова и фельдшера Ивана Петровича. Машина поднялась в воздух, содрогаясь от ветровых ударов, и взяла курс на предполагаемое место аварии.
Лететь было страшно. Вертолёт трясло, как щепку в бурном потоке, видимость менялась от ста метров до нескольких шагов. Но Алексей Семёнович держал курс, доверяясь приборам и интуиции старого лётчика.
— Там! Справа! — крикнул Володя Кречетов, указывая на едва заметное красное пятно в снегу.
След от ракеты привёл их к бугру, который при ближайшем рассмотрении оказался заваленным снегом грузовиком. Сесть было невозможно — кругом торосы и глубокие сугробы. Пришлось зависать над местом аварии.
Володя спустился по верёвочной лестнице, разбил ломом боковое стекло кабины. Внутри он увидел двоих мужчин. Один неподвижен — мёртв, другой подавал слабые признаки жизни.
— Один живой! — крикнул он в рацию. — Поднимаю!
Андрея подняли в вертолёт на носилках. Он был без сознания, но пульс прощупывался, дыхание сохранялось. Обратный путь занял полчаса сплошного ужаса — ветер усиливался, машину швыряло, как игрушку. Но Алексей Семёнович довёз их до базы.
...
Андрей очнулся в медицинском пункте. Первое, что он увидел, — лицо фельдшера Ивана Петровича, склонившегося над ним.
— Живой? — прохрипел Андрей.
— Живой, парень. Повезло тебе неслыханно. Ещё час, и было бы поздно.
Первое желание, которое пришло к Андрею с возвращением сознания, — позвонить матери. Иван Петрович помог ему набрать номер на стационарном телефоне.
В родной деревне Агафья Степановна сидела возле телефона, как часовой на посту. Всё утро и весь день она не отходила от аппарата, словно знала, что должен прозвучать звонок.
Когда телефон зазвонил, она схватила трубку, как спасательный круг.
— Алло?
— Здравствуй, мама.
Голос был слабый, хрипловатый, но родной. Агафья Степановна разрыдалась, не в силах произнести ни слова.
— Мама, ты слышишь? Я жив. Всё хорошо.
— Жив? — всхлипывала она. — Сыночек мой, жив.
— Жив, родная. И знаешь что? Ты меня спасла. Снилась мне всё время, будила, не давала уснуть. А ещё крестик твой... Помнишь, на восемнадцатилетие дарила?
— Помню, помню. Господи, как же сердце болело, думала, с ума сойду от тоски.
— А я чувствовал. Чувствовал, что ты со мной рядом. Мама, я домой хочу. Надоело мне тут. Хватит гоняться за длинным рублём.
Анна, которая всё это время сидела рядом с Агафьей Степановной, вырвала трубку из рук будущей свекрови:
— Андрюша! Андрюшенька мой!
— Анютка? Ты там? Всё, приеду скоро. Женимся, как планировали. Дом построим рядом с мамой. А на Север больше ни ногой.
...
Вечером Пётр Николаевич Суворин сидел в своём кабинете и писал два рапорта. Один — о спасении Андрея Ковалёва. Другой — о гибели Сергея Митина. Второй давался особенно тяжело. Серёже было двадцать четыре года, дома ждали жена и годовалая дочка.
Вина ложилась тяжёлым грузом на душу. Можно было винить погоду, неточные прогнозы, форс-мажор — но Пётр Николаевич знал: это он отправил парней в последний путь. Один вернулся чудом, другой не вернулся вовсе.
За окном догорал короткий северный день. Где-то в самолёте летел домой Андрей Ковалёв — живой, спасённый, возвращённый семье.
Конец.