Глава 13: Начало отношений и последний якорь
Лейлин мир обрёл новые краски. Не кричащие, как у Аслана, а мягкие, глубокие, как акварель. Их с Ибрагимом встречи не имели ничего общего с показной роскошью. Они были сотканы из простых, настоящих вещей. Он засиживался в её комнате в общежитии, разбирая сложный чертёж по начертательной геометрии, его рабочие пальцы уверенно выводили линии, а она, стоя у плиты, училась печь чепалгаш по маминому рецепту. Запах горячих лепешек смешивался с запахом бумаги и карандашной стружки. Это был запах дома, которого ей так не хватало.
Однажды, когда они пили чай из её простых гранёных стаканов, Ибрагим, обведя взглядом комнату, заваленную книгами, сказал задумчиво:
— Мне нравится твой мир, Лейла. Он пахнет знаниями, чаем и… целеустремлённостью. В моём мире слишком много бетона, смет и пыли.
Она улыбнулась, поправляя соскользнувшую на лоб прядь волос.
— А мне нравится, что в твоём мире есть дело. Настоящее, осязаемое. Не просто разговоры о деньгах, а мост, который будет стоять сто лет.
На её день рождения он принёс не цветы и не ювелирную коробку, а потрёпанный томик стихов Расула Гамзатова. На форзаце была дарственная надпись самому автору, датированная семидесятыми годами.
— Букинист сказал, что это из библиотеки самого поэта, — пояснил Ибрагим, видя её изумление. — Не уверен, что правда, но…
— Это самое дорогое, что у меня есть, — перебила она, прижимая книгу к груди. Глаза её блестели. Это была правда. Этот скромный подарок стоил для неё больше любого бриллианта, потому что говорил: «Я вижу тебя. Я знаю, что тебе дорого».
Но этот новый, тёплый мир существовал рядом с другим — ледяным и тревожным. Мадина угасала. Её редкие сообщения были похожи на сводки с чужой планеты: «Купила новую шубу», «Скучаю одна дома», «Аслан не разрешает идти на пары. Говорит, зачем тебе диплом, ты же моя жена». Последняя фраза резанула Лейлу по живому. Она писала в ответ, стараясь не давить, но быть твёрдой: «Мадин, диплом — это не про деньги. Это про независимость. Про то, чтобы всегда иметь свой кусок хлеба и возможность выбора». В ответ приходило долгое молчание или одинокое: «Ты не понимаешь…»
Лейла понимала. Понимала слишком хорошо. Когда до закрытия сессии осталось две недели, а у Мадины висели три неудовлетворительные оценки, она поняла, что настал момент для последнего, отчаянного вмешательства. Она приехала в их элитный посёлок, к высоченному забору с камерами. Охранник, недоверчиво посмотрев на скромно одетую девушку, всё же вызвал Мадину.
Та вышла в холл охраны, бледная, в дорогом домашнем костюме. Увидев Лейлу, она не обрадовалась, а испугалась.
— Что ты здесь? Он будет недоволен… — прошептала она, оглядываясь.
Лейла взяла её за локоть и отвела в сторону, к искусственной пальме в углу.
— Я здесь, потому что ты сдашь эту сессию, — тихо, но очень чётко сказала она. — Хотя бы на тройки. Если бросишь сейчас — ты уже никогда не вернёшься. Станешь полностью от него зависимой. И тогда… тогда я действительно не смогу тебе помочь, если что случится.
Мадина смотрела на неё широко раскрытыми, испуганными глазами.
— Но я ничего не помню! Я всё забыла! — вырвалось у неё жалобно.
— Я знаю, — Лейла открыла свою объёмную сумку и достала толстую папку с файлами. — Поэтому я принесла тебе свои конспекты. Самые основные темы по каждому предмету. И я буду заниматься с тобой каждый день. По два часа. Здесь, в холле, или в кафе на углу.
Мадина смотрела на папку, как на спасательный круг, брошенный с тонущего корабля.
— Он не разрешит…
— Скажи ему, что это моё условие, — перебила Лейла, и в её голосе зазвучала сталь. — Скажи, что иначе я буду «лезть в вашу жизнь» и беспокоить тебя звонками. Он поймёт. Ему проще разрешить эти два часа под контролем, чем иметь дело со мной как с назойливой мухой.
В глазах Мадины мелькнула слабая искорка надежды. Не на «пять», а просто на возможность выйти из дома, заставить мозг работать, снова почувствовать себя студенткой, а не дорогой интерьерной деталью.
Аслан, к удивлению, разрешил. Возможно, рассудил, что так легче контролировать общение. Занятия начались. Первые дни были мучительными: Мадина не могла вспомнить элементарных вещей, злилась на себя, плакала от бессилия. Лейла терпеливо, раз за разом, объясняла азы. И постепенно, медленно, знания начали возвращаться. В эти два часа Мадина оживала. Она шутила над сложными терминами, смеялась, хвасталась, когда решала задачу. «Боже, как я соскучилась по этому! — воскликнула она однажды. — По чувству, что в голове что-то шевелится, а не просто тихо переваривает дорогую еду!»
Но ровно через сто двадцать минут на её телефоне звонил будильник, и она мгновенно менялась в лице.
— Мне пора. Он ждёт отчёт, — говорила она, быстро сметая учебники в сумку. И в её глазах снова появлялся тот самый, заученный страх.
Однажды, провожая Лейлу до дверей кафе, Мадина вдруг заговорила, глядя куда-то мимо.
— Он спрашивает… спрашивает, встречаешься ли ты с Ибрагимом. Говорит, видел вас в городе вместе. Я сказала, что не знаю… что мы говорим только об учёбе.
Сердце Лейлы упало.
— Спасибо, — пробормотала она.
Мадина подняла на неё глаза. В них плескалась смесь страха, любопытства и глубокой грусти.
— А вы… серьёзно?
Лейла встретила её взгляд и медленно кивнула.
— Да, Мадин. Серьёзно.
Мадина ничего не сказала. Она просто сжала её руку в своей холодной ладони и быстро пошла к ждущему такси. В этом жесте было всё: немое предупреждение, тоска по другой жизни и тень той самой зависти, что когда-то их разъединила.
Вечером того же дня позвонил Ибрагим. Его голос был напряжённым.
— Лейла, только что звонил Аслан. Спрашивал, не видел ли я тебя в последнее время. Сказал, слышал, будто ты часто в нашем районе бываешь. Голос был… слишком ровный. Спокойный. Мне это не нравится.
Холодная волна пробежала по спине Лейлы.
— Что ты ответил?
— Сказал, что не видел. Но он не поверил. Я это почувствовал. Он что-то знает или уже всё выяснил. Будь осторожна. Не ходи одна вечером.
Она положила трубку и села на кровать, обхватив себя руками. Хрупкое перемирие рушилось. Её попытка спасти Мадину, вернуть её к учёбе, невольно навела Аслана на их с Ибрагимом след. Теперь он знал или догадывался. И его «спокойный» голос был самым страшным признаком. Гроза собиралась, и они оказались прямо под её тёмным, нависшим центром.
Глава 14: Гнев мужа
Несколько дней после того звонка стояла зловещая тишина. Мадина, окрылённая первым успешно сданным зачётом (троечка, но какая победа!), позволяла себе в их учебные часы немного похвастаться. Лейла старалась не думать о плохом, надеясь, что подозрения Аслана развеются.
Но в большой семье, опутанной родственными связями, нашёлся «доброжелатель». Тётя Зарема, дальняя родственница, женщина лет пятидесяти с вечно голодными, блестящими глазами сплетницы, любила быть в центре всех событий. Она не раз видела Лейлу и Ибрагима вместе — в кафе, у книжного, просто идущих по улице. И она прекрасно помнила, что когда-то Аслан активно интересовался этой самой Лейлой. Слух — валюта в её мире, и она решила вложить её выгодно.
Звонок застал Аслана в офисе. Он скучал, перебирая бумаги, мысли его возвращались к Лейле и Ибрагиму, к их возможным встречам, к наглой лжи Мадины.
— Асланчик, солнышко, как твои дела? — защебетала в трубке тётя Зарема. — Я вчера твоего братишку Ибрагима видела… с одной девицей. Красивая такая, строгая, из нашего института, говорят. Лейлой, кажется звать. Что-то они очень оживлённо беседовали, за ручку даже держались! Я думала, ты в курсе? Ты же раньше к ней неравнодушен был…
Информация, поданная с ядовитой сладостью, упала на почву, уже вспаханную яростью и подозрениями. Аслан поблагодарил тётю сухим тоном и положил трубку. Всё. Цепочка замкнулась. Ложь Мадины была доказана. Они с Лейлой издевались над ним, а его собственная жена им в этом помогала.
Он ворвался в квартиру поздно вечером. Мадина, ещё под впечатлением от своей маленькой победы, мирно готовила на кухне чай, напевая под нос старую песню. Она обернулась на звук открывающейся двери, и на её лице на мгновение мелькнула обычная, домашняя улыбка.
— Здравствуй, дорогой! Готовила ужин. А ещё сегодня сдала…
— Где была? — перебил он её. Он стоял на пороге гостиной, не снимая куртки. Его лицо было каменной маской.
Мадина замерла, улыбка сползла с её губ.
— Я… дома была. Готовила…
— Не дома. Днём. С кем? — его голос был низким, ровным, без интонаций. От этого становилось ещё страшнее.
Страх, знакомый и липкий, вернулся в её глаза.
— С… с Лейлой. Занимались. Ты же разрешил.
Он медленно сделал шаг вперёд, и пространство кухни вдруг съёжилось.
— И о чём ещё «занимались»? Кроме её дурацких формул? Может, обсуждали её личную жизнь? Её нового ухажёра? Моего родственничка Ибрагима?
Вопросы били, как удары кнута. Мадина отступила к столешнице, нащупывая её рукой для опоры. В голове пронеслось: «Он знает. Как он узнал?»
— Нет… мы только учились… — её голос дрожал.
— Ты мне врала, — произнёс он, и теперь в его голосе зазвучало шипящее презрение. — Ты говорила, что она сосватана. Что у неё жених. А она, оказывается, свободно по городу шляется с Ибрагимом! Ты покрывала их? Сводила их? Ты что, думаешь, я дурак?
Он приблизился ещё на шаг. Мадина вжалась в столешницу, поднимая руки, как щит.
— Я не сводила! Я не знала! Она мне не говорила! — лепетала она, понимая, что тонет в собственной лжи.
— Не знала? — он фыркнул. — Ты её лучшая подруга! Ты солгала мне в лицо, чтобы она могла свободно встречаться с другим! Ты — предательница. Ты и она — две лгуньи!
Ярость, копившаяся неделями, вырвалась наружу. Он резко рванулся вперёд и схватил её за запястье, сжимая так, что кости хрустнули. Боль пронзила её до слёз.
— Говори правду! Ты всё знала!
— Нет! Клянусь! Она мне сказала только недавно! — выкрикнула она в отчаянии, пытаясь вырваться.
Признание. Оно вырвалось случайно, но для него оно стало доказательством. Подруга знала, скрывала. Лейла осмелилась выбрать другого, посмеяться над ним. В его воспалённом мозгу всё сложилось в единую, неоспоримую картину оскорбления и заговора.
Он не думал. Он отбросил её руку и, со всей силы, движимой слепой яростью, ударил её по лицу.
Звук был негромкий, приглушённый — шлепок ладони по щеке. Но для Мадины он прозвучал как взрыв. Огненная боль разлилась по скуле, отдалась в виске, в ухе. Мир на мгновение пропал, поглощённый белой вспышкой. Она не упала, лишь отшатнулась и прислонилась к холодильнику, прижав ладонь к пылающей коже. Шок был настолько полным, что слёзы даже не потекли сразу. Она просто стояла, широко раскрыв глаза, глядя на него, не веря в происходящее. Он ударил её. Её муж. Тот, кто должен был её оберегать.
Аслан стоял, тяжело дыша. Гнев ещё пылал в его глазах, но к нему уже примешивалось что-то другое — холодное, почти удовлетворённое осознание своей власти. Он сделал это. И мир не рухнул.
— Вот так будет каждый раз, когда ты решишь мне солгать, — произнёс он мерзко-спокойным, бытовым тоном, будто делал замечание о немытой посуде. — Поняла? Ты моя жена. Твоё место — здесь, со мной, а не в интригах с твоей стервозной подругой.
Он выдохнул, поправил манжет рубашки.
— Завтра ты поедешь к матери. На два дня. Остынешь. И подумаешь, как правильно себя вести. — Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся. В его глазах вспыхнул знакомый, хищный огонёк. — А я… мне нужно кое с кем поговорить.
Он ушёл в спальню, хлопнув дверью. Мадина осталась стоять у холодильника. Боль на щеке нарастала, пульсируя в такт бешеному стуку сердца. Она медленно опустилась на холодный кафель кухонного пола. Слёзы наконец хлынули — тихие, беззвучные, от бессилия, унижения и леденящего ужаса. Она потрогала щеку — под пальцами уже набухало горячее, плотное пятно. Она доползла до ванной, поднялась и посмотрела в зеркало. На её бледной щеке алел отчётливый красный след от пальцев. Завтра будет синяк.
Мысли метались, как загнанные зверьки. Родители? Мать скажет: «Сама выбрала, терпи». Отец, может, и возмутится, но пойдёт ли против такой семьи? Полиция? Стыд, позор, бесконечные разбирательства, а потом — месть его семьи. У неё не было выхода. Ни одного. Тот спасительный плот в лице Лейлы и учёбы оказался миражом. Единственный путь — подчиниться. Принять. Оправдать.
Она умыла лицо холодной водой, положила на щёку мокрое полотенце и начала молча, на автомате, собирать вещи в маленькую сумку. Поездка к матери. Два дня. Чтобы «остыть». Он говорил это так, будто она была перегретым механизмом, а не живым человеком, которому только что нанесли первую, но явно не последнюю рану. И его последние слова эхом отдавались в её пустой голове: «Мне нужно кое с кем поговорить». Она не сомневалась, с кем. Буря, миновав её, теперь с новой силой обрушивалась на Лейлу и Ибрагима. И она была бессильна её остановить. Она могла только собрать вещи и подчиниться, как научил её синяк на щеке.