первая часть
Владелец «Майбаха» оставил карту бесключевого доступа прямо на барной стойке, а Наталья отлично знала, в какое заведение он любит заехать «под коньячок», так что Вася спокойно считал сигнал и увёл машину буквально за пару минут, пока хозяин наливался градусами. Машину жалко было «курочить», но Наталья настояла: такую заметную тачку нельзя светить в их городе, всё уйдёт по заранее согласованной схеме на запчасти в другом месте, а команда получит пусть меньший, но безопасный «куш».
Дальше пошло как по маслу: первая машина, вторая, пятая, десятая — банда уже сбилась со счёта, Вася уволился из автосервиса, ушёл от жены, а жадность и вкус лёгких денег подгоняли его всё сильнее, вперемешку с запоями и всё более стремительным падением на дно вслед за своей «рыжей любовью». Родители не понимали, как он мог бросить семью и хорошую женщину, но ему было всё равно.
Развод Марины и Василия оформили быстро: по настоянию Марины и её родителей он подписал отказ от сына в обмен на обещание не требовать алименты, не вчитываясь в документы. Для Миши нашли отличный частный сад с яслями, а Марину настойчиво подталкивали возвращаться в институт — академический отпуск не мог тянуться вечно.
Оставшиеся годы она металась между конспектами и сыном, но Миша рос смышлёным говоруном, её «сладким попугайчиком». Васю Марина случайно встретила лишь однажды: всклокоченный, помятый, с похмельным видом, он выглядел сильно старше своих двадцати трёх, и трудно было представить, что они когда‑то учились в одном классе. Она же, напротив, расцвела и похорошела.
На последнем курсе практика в форме стюардессы лишь подчеркнула, насколько она изменилась: униформа сидела безупречно, глаза горели, а азиатское направление, которое она упорно осваивала, поражало преподавателей глубиной владения сложными языками. После защиты диплома её поощрили
распределением в авиакомпанию, летающую в Китай: минимальная программа в профессии была выполнена «на отлично», а в документах пунктом назначения значилась «шикарная северная столица» — главный город их региона.
Марина вместе с родителями решила, что маленький Миша пока останется у бабушки с дедушкой, а она одна поедет в Санкт‑Петербург, чтобы освоиться на новой работе и в быту. Авиакомпания встретила её современными офисами из стекла и металла, гулом голосов и предстоящим собеседованием с руководителем.
На стук в дверь раздался мягкий голос с лёгким акцентом: «Войдите, я свободен», и навстречу вышел мужчина средних лет азиатской наружности, с раскосыми умными глазами и располагающей манерой. Он представился: «Джан, можно без отчества — оно у меня слишком затейливое», и сразу уточнил, что по документам она поступает в его распоряжение как стюардесса на рейсах в Пекин, после чего повёл знакомить её с коллегами в офисе.
Марина, наблюдая, как он двигается, отметила сочетание силы воина и грации пантеры и подумала, что мужчины из Азии совсем другие по сравнению со славянами и кавказцами. Будто предугадал, Джан обернулся с лёгкой улыбкой и начал рассказ о себе: он почти с рождения живёт в России, его отец родом из «их огромной страны», мать — китаянка, а Россию он считает своей, потому что именно в Петербурге рос, учился и делал карьеру.
Он пояснил, что следует философии Конфуция, строя жизнь на уважении к людям, верности, добродетели, праведности, тяге к знаниям и высоким моральным принципам, и добавил: «Если вы готовы принять эти постулаты, мы с вами сработаемся». Марина лишь мысленно вздохнула: «Вот только Конфуция мне сейчас и не хватало… что же мне так везёт на странных мужчин?».
Марина с ироническим отчаянием отмечала, что один мужчина в её жизни отверг любые законы морали, а другой возвёл мораль в высшую добродетель, и теперь ей придётся подстраиваться под его «конфуцианские» корпоративные правила. В комнате отдыха стюардесс она увидела на всю стену стильный плакат с цитатой Конфуция: «Выбери себе работу, которая тебе нравится, и тебе никогда в жизни не придётся работать ни дня», и с этим принципом как раз была готова согласиться.
Дальше закружилась рабочая рутина: восьмичасовые перелёты в одну сторону, короткая пауза и рейс назад, так что вскоре у Марины смешались день с ночью и понедельник с пятницей. Она вырывалась к родителям, где подросший Миша всё сильнее по ней скучал, обнимал её голову ладошками и шептал на ухо, что они с дедушкой выучили букву «А», «похожую на лестницу», а остальные ещё впереди. Сердце в такие моменты таяло, но она понимала, что при её графике брать сына в Петербург пока нельзя, возможно, ближе к школе они воссоединятся.
После одного из таких приездов Марина тяжело слегла с гриппом: рейс она ещё отработала чётко, но уже на земле поняла, что температура почти дошла до сорока, её знобит и всё плывёт перед глазами. Успев прошептать Джану, что ей плохо, она потеряла сознание.
Дальнейшее вспоминалось смутно: как оказалась дома, как над ней склонялась женщина в медицинской форме и как она, не сразу поняв, где находится, спросила слабым голосом: «Я дома?». Три дня она провела в забытьи, помня лишь обрывки — тёплый травяной чай, походы в туалет «по стеночке» и чьи‑то крепкие, но нежные руки, поддерживающие её за талию.
Когда Марина в себя пришла, то обнаружила рядом на широкой кровати спящего Джана и сначала даже отпрянула, не понимая, как он здесь оказался и неужели это он ухаживал за ней всё это время. На её испуганный взгляд он ответил жестом — приложил палец к губам — и спокойно объяснил, что после её обморока, когда причину выяснили и оказали первую помощь, он нашёл в сумке ключи, отвёз её домой и остался, потому что когда‑то не смог спасти жену от такого же тяжёлого гриппа, и та «сгорела» от температуры, оставив дочь Лию наполовину сиротой.
Он признался, что смотрел её личное дело и знает о сыне Мише, который не должен повторить судьбу его девочки, поэтому взял на работе отпуск по семейным обстоятельствам и ухаживал за Мариной, пока врач не подтвердил, что кризис миновал. Со временем они подружились: Джан, не обращая внимания на возможные сплетни в коллективе, прямо сказал, что она похожа на его Гулю и сердце само тянется к ней, но при этом подчеркнул, что это ничем её не обязывает — стоит ей полюбить другого, и он сразу уйдёт, пока же просил позволить просто быть рядом.
Марина ощутила почти «дежавю»: снова мезальянс, мужчина другой культуры, веры и философии Конфуция, с непривычными для неё взглядами на жизнь, словно ей по судьбе выпадали мужчины из других «вселенных».
Тем временем, в её родном городе, в модном ресторане шумно отмечали освобождение из колонии прежнего вожака банды: за щедро накрытым столом собрались «свои», желая отдать дань уважения кумиру, отмотавшему срок «от звонка до звонка».
На зоне вожак банды вёл себя настолько дерзко, что лишил себя шансов на досрочное освобождение, считая такой вызов системе особым шиком, и его «возвращение короля» отмечали шумно: рядом, под его небрежной рукой на плече, сидела Наталья, а вот Василий в этом разгуле чувствовал лишь, что его время в этой компании фактически кончилось. Выйдя в вестибюль и увидев в зеркале сгорбленного, тусклого мужичонку без радости в глазах, он впервые отчётливо понял, во что превратил свою жизнь.
После тяжёлой болезни Марины Джан вёл себя так, словно они вместе, и коллектив спокойно принял это как факт; окружающие, казалось, были уверены, что у них давний роман, в то время как сама Марина, травмированная прежними упрёками Василия в её «дилетантстве», боялась возвращаться к интимной стороне отношений.
Когда она привезла подросшего Мишу в Петербург на отпуск, они часто гуляли вперемешку четвёркой — Марина с сыном, Джан с дочерью Лией — и она всё яснее видела, насколько он не похож на привычных ей мужчин: несмотря на российское воспитание, в нём явно жила материнская, китайская часть с любовью к Поднебесной, где, как он рассказывал, люди могут жить в крошечных «пеналах»‑ниших с кроватью и тумбочкой.
Марина регулярно летала в Китай, но просила составлять расписание так, чтобы успевать вырываться к родителям и сыну, из‑за чего страну до конца так и не узнала. Постепенно работа стюардессы перестала казаться столь романтичной: длинные рейсы выматывали, капризные пассажиры утомляли, и её жизнь всё больше напоминала обычную рутину.
Джан терпеливо ждал, почти не форсируя событий: лишь иногда невзначай касался её руки или подавал свою, помогая выбраться из машины, ясно давая понять своё чувство, но оставляя окончательное решение за ней.
Марина всё больше замечала, что Джан, при внешней сдержанности, не «каменный»: он мягко ухаживал, но не переходил грань, и однажды она сама предложила ему после ужина не ехать домой, а зайти к ней «на ночной кофе». Он понял её намёк без слов, и наутро прямо сказал, что надеется, ей было с ним хорошо, и предложил узаконить отношения: у него уже был небольшой дом в пригороде, где они вчетвером — с Мишей и Лией — могли бы жить, и он хотел общих детей.
Джан рассуждал, что не все браки создаются на небесах: какие‑то строятся на взаимопомощи, дружбе и разуме, когда двое идут по жизни рука об руку и не размыкают этих рук ни в горе, ни в радости. Марина, приняв его предложение, ни разу потом не пожалела: он оказался воплощением тепла, доброты, преданности и мягкости.
На юбилей уже постаревшего конструктора в их провинциальный город собралось всё семейство: жена, дочь с мужем и четверо внуков — пятиклассник Миша, отличница‑четвероклассница Лия и дошколята Лиля с Андрюшей; Марина давно оставила работу стюардессы, полностью посвятив себя детям, а Джан уже несколько лет возглавлял транспортную компанию и души в семье не чаял.
После праздника мать Марины рассказала ей о недавнем эпизоде: вечером к ним явился оборванный, дрожащий от ломки мужчина, в котором она с трудом узнала Василия — он умолял дать денег «на бутылку», жалуясь, что родные больше ни копейки не дают. Она выгнала его, пригрозив позвать мужа, но, по её словам, всё же вынесла целую бутылку «хоть пропащему, а человеку всё‑таки»; Василий же лишь горько бросил, что «сгорел на костре любви» и теперь расплачивается своей судьбой.
Марина, услышав это, только подумала, что «точно не вышел из него Валентин», и вернулась к своим делам: каждый сам выбирает дорогу — кривую с выкрутасами или тяжёлую, но прямую, и винить тут уже некого. К вечеру она укладывала разбаловавшихся детей спать и с тихой уверенностью чувствовала, что у неё всё сложилось как надо, пусть она и не стала для своего мужчины идеальной Валентиной из спектакля — та живёт только на сцене, а она — здесь, живая и по‑настоящему счастливая.
Новые рассказы читайте на другом моём канале