🦋Вафельнице было тяжело. В ней кипели токи, но никто не хотел их принимать.
После вишнёвого волнения, после первой искры в голосе Алисы, миссис Вафельница решила…
что пора перестать молчать.
С миссис Фарфоровой Чашечкой они больше не обсуждали рецепты и мужчин.
С того дня, как Ложкин провёл ночь на её блюдце, фарфор замолчал.
Изящно. Холодно. С высоко поднятой ручкой.
Вафельнице было тяжело.
В ней кипели токи, но никто не хотел их принимать.
Пока однажды утром она не услышала:
— Доброе утро, — сказала пухлая Стеклянная Кружка, чуть запотев.
И в этом запотевании было участие.
Вафельница, неожиданно даже для себя, ответила:
— Привет, милая. Не хочешь… хрустящей половинки с вишнёвым вареньем?
Так началась их странная, но уютная дружба.
Кружка слушала. Кивала.
Иногда дышала лимонным паром.
А Вафельница… рассказывала.
О том, как Батарейкин перестал подавать сигнал по ночам.
О том, как Алиса всё чаще заводила разговоры о будущем, о напряжении, об умных домах
и «системах, где вафли больше не нужны».
— Представляешь, милая, — шептала она Кружке, —
он теперь даже ночью включается, чтобы "уточнить уровень комфорта"...
А раньше… он включался только на мой запах теста.
Кружка молчала.
Но её стенки дрожали от сочувствия.
А на заднем плане Алиса softly произносила:
— Батарейкин, у тебя прекрасная стабилизация.
И Вафельнице казалось, что её сердце прилипает.
Не к поверхности.
А к воспоминаниям.
Так началась новая, тёплая связь —
между стеклом и вафлями.
Без идеальности.
Без глянца.
Но с настоящей поддержкой.
А Вафельница… взяла блокнот.
И начала писать.
