Глава 3.
Центральное УЛО
УЛО – учебно-летный отдел - все полюбили сразу. Полюбили само огромное серое здание, все его четыре этажа, светлые теплые аудитории, и забитые учебными пособиями кабинеты и лаборатории. Это был как кусочек свободы – здесь не было ни старшин, ни строевых офицеров. Отношения же с офицерами-преподавателями были очень далекими от уставных. А уж с гражданскими преподавателями и подавно. Женщин-преподавателей курсачи просто обожали. И преподаватели тоже, понимая, что научить чему-то можно только при положительном отношении к учителю, особенно не натягивали поводья.
И Сереге, и Николаю учеба давалась легко, подготовка к занятиям много времени не занимала. Большую часть самоподготовки они отдавали чтению художественной литературы, благо библиотека училища была достаточно богатой.
В УЛО вся власть была отдана сержантам. Хотя выйти из аудитории во время самоподготовки можно было только с разрешения сержанта, никто его не спрашивал, просто писали фамилию на доске и в какую аудиторию ушел. Дежурных преподавателей вполне устраивало, если количество курсантов в аудитории и на доске сходилось с количеством курсантов в учебной группе. А оно сходилось всегда. Сержанту ведь тоже не хотелось получить наказание, и недостающих курсантов он показывал, ну скажем, как больных.
Ж Ж Ж
Для офицеров училища работать в УЛО всегда считалось престижно. Ни одна академия чисто преподавателей не готовила. При академиях были только постоянно действующие курсы для переподготовки и усовершенствования преподавателей. Преподаватели набирались из списанных по здоровью летчиков, из наиболее подготовленных инженеров и техников. Часть должностей занимали гражданские преподаватели.
Вся подготовка преподавателей в методическом плане ложилась исключительно на начальников кафедр. И надо сказать методика обучения была на высочайшем уровне. Да это и понятно – примитивная методика просто не позволила бы в такие сжатые сроки подготовить курсантов к освоению сложнейшей авиационной техники. За один год освоить и начать летать на современном истребителе – это было на грани фантастики. И летать самостоятельно не просто по кругу, а на выполнение всех элементов летной подготовки – по маршруту, на простой и сложный пилотаж, полет парой, на боевое маневрирование, в стратосфере и на малой высоте. И летали…Практически курсантов готовили до уровня летчиков третьего класса. В боевых полках уже через год все получали второй класс.
Соответственно и учебная база в Каче была самой лучшей. А это не только оборудованные лекционные и классные комнаты, но и лаборатории, спецкабинеты, учебные летные тренажеры.
Организация учебного процесса тоже была на высоком уровне. На огромных досках расписаний занятий каждый курсант или преподаватель мог видеть весь путь изучения каждой дисциплины от начала до конца. И соответственно планировать свое время.
Ж Ж Ж
С первых занятий у Сереги возникли трудности с приемом азбуки Морзе. Каждый день первые пять минут в УЛО все усердно выписывали буковки азбуки Морзе. Ну, не было у Сереги музыкального слуха! И вообще он не понимал, зачем нужно знание Морзе при современном уровне развития радиосвязи? Голосом ведь по радио все сказать можно! И каждый день в тетрадке ловил за это двойки. На остальных дисциплинах никаких проблем не возникало.
На самоподготовке Серега обязательно бегал в зал летных тренажеров. Его завораживали звуки гудящих двигателей и вид движущейся взлетной полосы на огромном экране. Техники тренажеров, заметившие его постоянный интерес, даже один раз пустили его посидеть в настоящей кабине самолета. Запах кабины был какой-то необыкновенный. Это был запах самолета, запах летной работы. Сереге он понравился.
Конспекты по каждой дисциплине у Сереги были идеальными. Если из-за наряда пропускал занятия, первое, что он делал – это переписывал пропущенные лекции. Любил ходить на консультации к преподавателям, бывшим летчикам. Ему очень нравились эти полетавшие и попотевшие на аэродромах офицеры, теперь на равных говорившие с ним. От них исходил аромат летной романтики, они приносили с собой пахнущую полетами атмосферу аэродромов.
Особенно любил Серега кафедру аэродинамики, сплошь состоявшую из бывших летчиков. Он старался понять, чем же они отличаются от обычных людей, эти пилоты, познавшие и покорившие небо? И сделал для себя вывод – они все очень честные и добрые. А добро Серега всегда понимал, как способность чужую боль, чужие потребности, ощущать сильнее своих. Видимо, что-то было в летной профессии, что делало человека лучше, учило быть честнее перед собой и другими.
Умные и добрые люди всегда привлекательны. С ними хочется общаться, обмениваться мнениями, делиться своими мыслями. Они как оселок, на котором каждый хочет отточить свой ум. Беда в том, что умные люди не со всеми хотят общаться, а уж гении – те вообще живут в своих заоблачных высотах. Видимо, обычные люди им непонятны и неинтересны.
Серегу всегда интересовал вопрос – чем умные люди отличаются от глупых? Себя он глупым не считал, но и понимал, что до некоторых головастиков ему еще очень далеко. В школе пытался больше читать, изучать популярные издания по физике, химии, астрономии, издававшиеся с завлекательными названиями – «Занимательная». Но вскоре понял, что знание и ум – совершенно разные вещи. Он пришел к обескуражившему его выводу – знания ума не добавляют. Понял, что ум дается от природы и стать с возрастом умнее невозможно. Некоторые пытаются компенсировать недостаток ума хитростью, но она эффективна только против глупцов. Воздействовать на умного человека хитростью невозможно.
Да и чтобы хитрить и обманывать, надо обладать незаурядной памятью, чем, к счастью или, к сожалению, природа наделяет еще реже, чем умом.
Поняв, какое положение он занимает между умными и глупцами, Серега успокоился и сделал для себя несколько печальный вывод – он умнее основного большинства своих сверстников, но до избранных ему очень далеко и, значит, звезд с неба ему не достать. Мучить себя изучением энциклопедий перестал, но зато больше времени стал уделять любимым стихам.
Преподаватель высшей математики Владимир Владимирович, Серегу покорил с первого часа общения. „Вот про таких, наверное, и говорят – ума палата”,- думал он, сидя на блестящих лекциях этого интеллектуала, энциклопедиста и просто интеллигентного человека. Это была глыба не просто по физическому весу(точно за 150 кг), но больше по уму, энергии, искрометному юмору и неисчерпаемой доброте в вечно смеющихся глазах. Сложнейшие понятия высшей математики он умел раздробить на такие, до смешного простые кусочки, что Сереге даже стыдно было их записывать в конспект, настолько очевидным и простым становился мир чисел, формул, производных и интегралов.
В школе с понятием „лекция” даже не встречаются. Только в училище Серега понял разницу между лектором и просто преподавателем, понял слова на эту тему Владимира Владимировича: „Чтобы прочитать лекцию, надо знать в пять раз больше, чем сам материал лекции, а сама лекция должна содержать в три раза больше материала, чем должен запомнить и знать курсант!”
„Тогда ведь получается, что он знает в пятнадцать раз больше нас!„ - дошло до Сереги. И как потом он убедился, такими глыбами были практически все начальники кафедр. Лекции читали только они. В редких случаях – старшие преподаватели. Простые преподаватели вели практические занятия. Конечно, ощущение от общения с ними было совсем другое. Ведь все негативное в учебе ложилось на их плечи. Если лекция – это был праздник для курсачей, то практические – тяжелый труд.
Отношения между курсантами и преподавателями строились на хрупкой основе армейской интеллигентности.
Ж Ж Ж
Когда задают вопрос: ”В чем разница между интеллектом и интеллигентностью?, – не ждут однозначного ответа. На эту тему написаны многотомные трактаты, но, как всегда в духовных областях, истина даже не посредине, а внутри. Внутри этих понятий. Интеллигнтность обязательно нуждается в высоком интеллекте, образованности, начитанности, знании истории, культуры. Интеллект без интеллигентности – это как автомат в руках дикаря.
Иметь знания – не значит правильно их применять. А если во зло другим? Истинный интеллигент всегда несет свои знания на алтарь служения обществу – в этом он видит свое предназначение.
Почему в России после революции слово „интеллигент”, „интеллигенция” были бранными словами и употреблялись только в сочетании с „гнилая”, „продажная”, „хилая”, „космополитская”, „зазнавшаяся”, „утопическая” и т.д.?
И многие делают вывод – от непонимания самой сущности этой тончайщей прослойки общества. В армии эта прослойка всегда была еще тоньше. А ведь именно истинная интеллигенция является носителем национального духа, традиций, своего рода Библией в человеческом обличьи.
Да, есть истинные интеллигенты и есть мнимые, просто присвоившие себе это высочайшее звание. Вот эти мнимые интеллигенты и создали нелестные эпитеты. Внешний лоск и богатство при полном внутреннем духовном и интеллектуальном обнищании. . Народ же часто судит по внешнему обличью, давая тем самым повод себя обманывать.
Во все времена мнимая интеллигенция приносила обществу только вред, перенося негатив на истинную, страдающую интеллигенцию. А страдающей она была всегда, и всегда будет, исходя из своих качеств, по определению. В чем только не обвиняли интеллигенцию – и в отрыве от народа, и в уходе от реальности, и в отказе от революционной борьбы, и в космополитстве…
Отрыв от народа? Да никто лучше русских интеллигентов во все времена не знал все беды народа и пути их решения! Но их никто и не спрашивал…
Внешняя отрешенность от реального бытия, соблюдение культурных традиций? Если общество в грязи и не видит этого – кто-то же должен быть примером очищения?
Да, интеллигенция не возьмет в руки винтовки и не пойдет убивать себе подобных тысячами и миллионами. Она пацифична по определению, ибо верит в силу слова, а не оружия. Как же заблуждался „кормчий всех времен и народов”, искореняя интеллигенцию со словами – „Нет человека – нет проблемы”. Интеллигенцию не зря все философы называли корнями нации. В отношении интеллигенции поговорка ” кормчего” срабатывала ровно наоборот. Уничтожение любого интеллигента создавало больше проблем, чем его существование. Подрубив корни, „кормчий” обрек древо общества на длительное загнивание, духовное обнищание. Оно ощутимо до сих пор. Да, гнием потихеньку! Именно из-за негативного отношения к интеллигенции, невнимания к ней и непонимания ее. А чтобы понять – надо самому хотя бы попытаться стать интеллигентнее. Система же борьбы за власть всегда построена на победе драчунов, задир, а не пацифистов. Неискоренимое противоречие, вызванное менталитетом народа. В тех странах, где главенствует приоритет ума, а не кулака, где совесть выше страха – там и народ живет по другому.
Непонимание и притеснение безропотной армейской интеллигенции вскоре привело к полному развалу армии – она тоже, как и вся империя, стала колоссом на глиняных ногах. Армия всегда была сильна своим духом. Каким может быть дух у армии без государства, без идеи, иногда и без присяги? Да, в нашей истории был период, корда в армии по несколько лет не принимали присягу! Кому служили?
Когда расходы на страшно дорогую в содержании, безнадежно отставшую в техническом развитии армию, превысили все разумные пределы, ее просто разогнали, не создав новой.
У народа стали возникать естественные вопросы – если мы практически остались без боеспособной армии и никто на нас не нападает – может она вовсе и не нужна? Чтобы такие криминальные мысли не получили распространения – срочно были заказаны несколько маленьких, но победоносных войн. Ни маленькими, ни победоносными они не получились. Весь Кавказ залили кровью необученной молодежи, сделав армию заложницей предательской политики.
Когда министр обороны приказывает в подарок к своему дню рождения занять миллионный город двумя полками – как это понимать? Бей своих, чтоб свои же и боялись? Или это так теперь называется военная тактика, стратегия или это теперь такая военная хитрость?
Оказывается, кроме амбиций, надо еще и воевать уметь! А как воевать – знала только военная интеллигенция, успешно вытесненная высокомерными, драчливыми, но слабыми на головку блатными генералами.
Забыли, забыли батюшку Суворова –„ Воевать надо не числом, а уменьем”. А уменье-то осталось у выгнанных метлой из армии, из военных училищ военных интеллигентов. Да и самих-то училищ с боевым опытом и традициями не осталось. Порубили, как капусту. А когда глянули на то, что осталось – прослезились, да поздно. Так вот и Кача со своими столетними традициями пошла коню под хвост, то бишь министру на подпись. Воткнуть бы ему то перо в причинное место, да не вынимать... Но… Не раз позникали разговоры и предложения по возрождению некоторых училищ. Но… Склеить разбитую чашку можно, вот только прочности в ней прежней, целостности и монолитности не будет. Это и дети знают… А министры?
В доперестроечные времена военная интеллигенция обреталась по училищам и академиям. К управлению она никогда не рвалась, сохранить бы хоть остатки российской военной мудрости. Ведь была же она! Всех били росичи, не отдали ни клочка своей земли. Наоборот, соседи просились под могучее российское крыло. И ширилась, и крепла империя! А когда крыло подгнило, перышки облетели – и соседи побежали под чужие крылышки. Империи не стало…
Среда военных преподавателей – особая армейская прослойка. Хотя преподавателей как таковых ни одна академия не готовила, в армейские учителя подбор был только из имевших боевой и практический опыт кадров. Но и после этого происходил естесственный отбор на талант преподавателя. Не всем дано летать, не всем дано и учить других. Тут, кроме знаний – еще и призвание необходимо. Учиться легко – научить трудно…
Любое обучение обязательно основано на положительных эмоциях к предмету и преподавателю. Тут палкой делу не поможешь. Устав же армейский требовал – палкой. Только просмотрев огромный список предусмотренных в уставе наказаний и коротенький – поощрений, сразу становится видно, какова основа армии. А основой армии всегда называли дисциплину. У нас армия основана на палочной дисциплине – на основе наказаний.
Высокоинтеллектульной преподавательской среде приходилось туго. Находились они между молотом – уставом и начальством, и наковальней – курсантами. Не позавидуешь… И все-таки сохранить и привить культуру отношений даже в этих условиях удавалось. К курсантам обращались только на „Вы” и только по фамилии. К преподавателю – только по званию. Никакого панибратства, никаких ”колей”, ”васей” не допускалось. С одной стороны это обеспечивало достаточное расстояние между курсантом и преподавателем. С другой стороны – обеспечивалось уважительное отношение друг к другу. Ни один преподаватель не допускал перехода на крик, тем более оскорбления или унижения курсанта. И поэтому удавалось на всех занятиях сохранять деловую, но благожелательную атмосферу.
Ж Ж Ж
Был для Сереги и всех курсантов среди серых будней практических занятий яркий красочный островок. Это были занятия в лингафонном кабинете по немецкому языку. Когда их преподаватель Ольга Самуиловна Райхель в первый раз вошла в кабинет – все курсанты обалдели и замерли. И надолго. Женщину такой неземной красоты многие видели впервые. Все слышали ее голос – но не понимали, что она говорит. И она сама, ее фигура, нежнейший тембр голоса , невообразимой красоты лицо – все это вместе завораживало. Одно дело видеть заморских див в кино и другое – увидеть совсем близко от себя живой идеал женской красоты.
Только минут через десять все стали стыдливо переглядываться – проверять, только на него так подействовало это „ явленье дивной красоты” или на других тоже. Влюбились в нее все – сразу и бесповоротно. Не любовью, как к девушке, к невесте, а заранее неразделенной любовью к недоступному, но желанному идеалу женщины.
Понимала ли она свое воздействие на курсантов? Видимо понимала, и знала, и даже умело пользовалась. Как ни в чем не бувало, она в третий раз подряд начала обьяснять правила пользования оборудованием кабинета – магнитофонами, наушниками и микрофонами. Не увидев и в третий раз в наших глазах проблесков разума, вздохнув, начала повторять в четвертый.
И тут увидела поднятую руку. Первым от летаргии очнулся Деменцов, записной наш бабник, дамский угодник, танцор, шутник и ловелас в одном лице. Высокий, стройный, с испанским профилем лица и нежным румянцем на щеках – ну не мог он не нравиться женщинам. Он не пропускал ни одной более –менее доступной юбки.
-Ольга Самуиловна, можно вопрос?
-Да, да , пожалуйста.
- Николай Деменцов. Ольга Самуиловна, а можно записаться к Вам на консультацию?
Этот бесподобный по наглости , в нашем понимании, вопрос, с такими прозрачными намеками, мог бы смутить любую женщину, но не Райхель. Даже тень смущения не тронула ее лицо.
- Деменцов (гражданские преподаватели называли курсантов исключительно по фамилиям), Вы по какому конкретно вопросу хотите получить консультацию? По своему предмету я еще не проводила занятий. Если по моему семейному положению, то могу сразу сказать, что я замужем. У меня чудесный муж и двое прекрасных детей(позже Серега и все остальные узнали, что это была не совсем правда).
Не ожидавший такого отпора, привыкший к легким победам и поклонению со стороны женщин, Деменцов растерянно посмотрел по сторонам, как бы ища от нас поддержки, но, не увидев ее в наших осуждающих глазах, молча сел на место.
В дальнейшем даже попыток как то сблизиться с очаровательной преподавательницей не было. Все предпочли любить издалека. Надо сказать одевалась она исключительно скромно, никаких там прозрачных кофточек или оборочек, ничего, чем привлекали к себе внимание другие женщины. Ей не нужны были эти предметы женского оружия – она сама была оружием. Все ее формы, движения, взгляды были наполнены такой сексуальной привлекательностью, что мгновенно вводили в транс любого мужчину. Для нас, обделенных женским обществом и общением, наблюдать за ней часами было счастьем. К доске она никогда курсантов не вызывала. Уже через пять минут ее хождения между рядами, заканчивались тем, что начинали приподниматься крышки учебных столов. Какие там ответы у доски…
На занятиях в кабинете курсанты должны были начитывать на магнитофон тексты на немецком, английском или французском языках, прослушивать их , сравнивать с профессиональной записью и снова записывать. Мы быстро научились доставать катушки с музыкой. Кто через знакомых в городе, наиболее наглые снимали катушки с магнитофонов лінгафонного кабинета и отдавали техникам лаборатории радиоэлектроники на запись. Музыки у тех было навалом.
Так что через десять минут после начала занятий все отделение погружалось в музыкальную нирвану. Знали ли об этом преподаватели? Видимо знали, но отчетность по зачетам была прекрасная, и музыкальная вакханалия не пресекалась.
Зачеты проводились раз в месяц . Каждому доставался кусочек вырезанного из иностранного журнала текста на авиационную тему. Делался его перевод и через неделю сдавался на проверку вместе с оригиналом.
Перед первым же таким журнальным зачетом, Лоскутов Валерка(по прозвищу „Сынмин” – он действительно был сыном то ли министра, то ли замминистра) , разглядывая глянцевый кусочек журнала , воскликнул: - „Да это же из немецкого „Люфтцойге”.
Быстро соображавший на эту тему Серега тут же спросил:
- Где видел?
- У отца на столе в кабинете полно таких было. Я еще из них фотки самолетов вырезал и в свой альбом приклеивал. Только они на русском были.
Серега аж икнул от радости.
-Достать сможешь?
-А зачем?
-Валерка, ты что, дурак, что ли? Это, – Серега показал задание, – на немецком, а перевод лежит без толку у твоего отца на столе, понял?
-Да, а как узнать – из какого номера задание?
Все молча повернулись и посмотрели на Деменцова. После облома с преподавателем, неугомонный Дема подбил клинья к технику лингафонного кабинета, молоденькой выпускнице местного политеха, устроившейся в училище на непыльную работу. Явно задания из журналов резала она.
- Ну, че вы ребята смотрите?. Ну, надо – схожу сегодня, посмотрю какой номер она порезала. Только я с ней решил завязывать – больно страшненькая она.
- Я тебе завяжу. Я тебе узлом завяжу, да, да – именно то, что ты думаешь! Дема, ты хоть раз можешь о народе, а не о себе подумать? – Хрипа, сержант, взял управление на себя.
- В общем, никаких завязок. Два раза в месяц будешь ее обслуживать. И попробуй только вернуться без номера журнала. Век тебе воли не видать!
Вот без увольнений Коле было бы тяжко. Этого он бы не перенес. Город для него был непаханным полем русских красавиц.
- Ну, че ты, Хрипа заводишься, надо – сделаю, пострадаю для народа. – Дема говорил с таким надрывом, как будто ему предстояло выгрузить не один вагон угля. И тут же закинул удочку:
- А можно за каждый журнал – увольнение вне очереди?
- Можно, - Хрипа был милосерден, когда надо.
Этим же вечером номер разрезанного журнала передали Сынмину. Тот звякнул отцу и через неделю заветный номер немецкого журнала с русским переводом пошел по рукам. Отныне и до конца курса все курсачи были обеспечены бесплатными качественными переводами. Вот, наверное, Демина подружка недоумевала, почему он пылает к ней любовью, как только она начинает резать из журнала месячные задания ? Но связать воедино это ей было не под силу. Операция „Да здравствует, министр!”- успешно работала. Редко кто получал меньше четверки, да и то, если ухитрялся с готового переписать с ошибками. Ну, за лень тоже надо платить. Зачеты все сдавали на четыре и пять.
Ж Ж Ж
Не было для курсачей ничего ценнее хорошего конспекта. Ведение его на некоторых кафедрах было обязательным. За лучшие конспекты ставили зачет автоматом. Существовал обычай сжигания конспектов по окончании каждого курса.
Да, сжигали. Все дерьмо с пропусками или с куриным почерком шло в костер. Но перед этим собирались сержанты этого и следующего курса и обменивались раритетами.
Особенно ценились хорошие конспекты по марксизму-ленинизму. Некоторые образцы выдерживали до десяти курсов. Их расшивали по работам и потом в нужном наборе сшивали. Писать эту муру кому же хочется? Иногда попадались, но чаще прокатывало. Благо недостатка в таких шедеврах не было. Что, что, а переписывать красиво курсачи умели. Да и списывать тоже.
Ж Ж Ж
Жизнь курсанта – вечная борьба!
До обеда с голодом,
После обеда – со сном…
Этот постулат училищной жизни Серега познал с первых же занятий. Но вот со сном приходилось ему и другим бороться и до обеда. Если первыми часами шли лекции, мозг через три часа терял всякую активность и требовал передышки. Третью лекцию не выдерживал никто. Начиналось сплошное клевание носом. Веки падали, хоть спички вставляй. Да еще эти витамины с бромом… Куда их только не подсыпали сержанты медслужбы.
ЖЖ Ж
Кто придумал травить курсантов бромом - история умалчивает.
Кто-то наверху предложил снимать сексуальную активность курсачей витамина с бромом. Решение затвердили – благое вроде бы дело – пусть об учебе думают, а не о бабах мечтают! Хотя не были проведены ни соответствующие исследования – а как эти непомерные дозы брома повлияют на дальнейшую сексуальную жизнь уже офицеров? Не было и разумных норм – килограммами валили витамины с бромом то в компот, то в чай, а то и в супе вылавливали курсачи нерастворившиеся желтые твердые зернышки витаминов. Хорошо, если сержант просто раскладывал витаминки по сахарницам, но были и такие, кто всю дневную норму вываливал в утренний чай. Вот тогда весь курс засыпал уже на первом занятии. Преподаватели жаловались начальнику УЛО, тот – начальнику медслужбы. На некоторое время утренние вливания прекращались, потом все повторялось снова.
Ж Ж Ж
Серегу назначили секретчиком учебного отделения, как только приступили к изучению учебно-тренировочного самолета Л-29. Все учебники, схемы, пособия, даже плакаты были секретными. Что могло быть секретным в чешском учебном самолете, свободно продаваемом за рубеж, никто понять не мог. В немецких иллюстрированных журналах не раз встречались подробнейшие схемы самых современных наших военных самолетов, ракет и бомб. Притом снимки были цветными, на глянцевой бумаге, не в пример нашим техописаниям, протертым до дыр курсантскими пальцами. Преподаватели на наши вопросы по этому поводу только загадочно улыбались.
Конспекты тоже засекретили и на каждое занятие секретчик отделения получал и сдавал целый чемодан тетрадок. Секретным в училище было практически все, исключая конспекты классиков марксизма-ленинизма. Их почему-то разрешали даже свободно выносить с территории училища. По разумению Сереги их-то и надо было секретить в первую очередь, чтобы враг не знал, какой ерундой забивают головы советских летчиков, вместо более качественного изучения самолетов. И отнимало это мракобесие почти треть учебного времени.
Секретная библиотека занимала почти весь первый этаж учебного отдела и была раз в десять и по площади, и по штатам, больше технической. Художественная вообще ютилась в одной комнате, причем половину мест на полках занимали все те же классики марксизма.
За утерю секретной документации секретчику грозило немедленное отчисление из училища. Серега по три раза пересчитывал кипы тетрадок при приеме и сдаче. И все же однажды один конспект утеряли. И как раз из Серегиного чемодана. По окончании самоподготовки в чемодане оказалось на один конспект по устройству самолета Л-29 меньше. Тут же заработала вся училищная репрессивная машина дознания. Вызвали всех строевых офицеров вплоть до начальника штаба училища. Вычисленного по списку курсанта, утерявшего конспект, уже допрашивал сам начальник особого отдела.
Вот как это выглядело по его рассказу .
«Под руки привели меня на второй этаж в штаб училища. Долго вели по коридорам, потом прошли две охраняемые, железные, как в тюрьме, двери, Потом спустились в какой-то подвал, где в коридорах лежали ковровые дорожки, а стены отделаны полированной фанерой. Позвонили в двойную дверь. Так же под руки ввели в шикарный, ярко освещенный кабинет. Посадили на стул и, наконец, отпустили руки .
-Р-р-руки на стол и смотр-р-реть мне в глаза , - я повернул голову на источник злобного рыка . Передо мной сидел краснорожий подполковник. Я сразу подумал – или выпил лишку , или давлением мается. Лицо его было плохо видно из-за яркой лампы за его спиной.
Я поднял глаза. Свет слепил.
- Мне Вас плохо видно, товариш подполковник. Вы лампу выключите.
-Это ты мне, говоришь, сволочь? – лицо у особиста перекосилось . Изо рта летела слюна.
Я встал.
- Какое право Вы имеете меня оскорблять?
Два капитана кинулись ко мне, усадили и опять заломили руки.
- Да ты знаешь, мразь, что я с тобой за утерю секретной документации сделаю? Двадцать лет в дисбате гнить, скотина, будешь за передачу за границу секретных документов! – голос особняка уже срывался на фальцет. – Завтра же будешь отчислен и под трибунал..- особняк закашлялся.
Вон оно уже как повернулось! Я уже шпионом стал! Своей вины я не чувствовал. Мой конспект по учебному самолету. Да еще написанный корявым почерком. Кроме меня никто не разберет. Кому он нужен? Найдется. Выронил, наверное, где-то в коридоре…
- Не Вы меня в училище принимали – не Вы и отчислять будете. Я прошу встречи с начальником училища. А за оскорбления я напишу на Вас рапорт.
Особист винтом взвился со стула и бросился в скрытую за флагом дверцу. Оба капитана за моей спиной отпустили мои руки и тоже скрылись за дверью. Видно что-то пошло не по их сценарию.
Из-за двери слышалось злобное бормотанье . Совещаются, как шпиона расколоть, подумал я .
Наверное, по их замыслу я должен был перепугаться до смерти. Но я вырос в Сибири, с дедом на медведя ходил, а он рычит пострашнее. Раз охрана моя сбежала, я просто встал и вышел из кабинета.
Изумленному солдату перед железной дверью сказал, что меня отпустили, и он беспрепятственно меня выпустил. Пришел в УЛО, а там уже Серега мне сказал, что нашелся мой конспект в чемодане второго секретчика, который поленился тетради пересчитать и пытался сдать на одну больше».
Хорошо, опытная библиотекарь тут же обнаружила лишнюю единицу. Прибежавшие отлавливать сбежавшего шпиона особняки ушли, несолоно хлебавши… Да, долго еще не видать им майорских погон…
А счастье было так близко… В кои-то веки шпион нарисовался…
На этом так бы и закончилась эта далеко не смешная история, если бы не жалоба особиста. Курсанта все-таки упекли на пять суток гауптвахты. Шамо, ведя его на губу, сказал негромко:
- Молчи, так надо. Лучше отсиди, а то отчислят.
- Да за что, товарищ старшина?
- Ну, надо так. Обидел ты одного… так сказать… ахвицера.
- Я обидел? Да он обзывал меня по всякому, а я его обидел?
- Да знаю я их ! Но так надо!
Надо,так надо. Старшине можно было верить.
Сидел «шпон» вместе с отпустившим его из особого отдела солдатиком… Там и подружились. Хороший паренек оказался. Дуболомам только достался…
На этом история с конспектом потихоньку затихла. А на следующем курсе назначили вместо Сереги другого секретчика . Слава богу, не оправдал он высокого доверия.
Ж Ж Ж
Как-то недавно в приватной беседе с одним бывшим штабистом разговорились на тему секретной литературы. Я и спросил его , почему секретили тогда все подряд?
Полковник долго жевал губами, потом заговорил:
- Ты понимаешь, тогда мы жили в перевернутом мире. Часто секретили все подряд по одной простой причине – для сохранности документации, а не потому что она была действительно секретной. Ответственность за утерю секретных документов была несравненно выше, чем несекретных. Можно было и с погонами распрощаться. За сохранность обычных документов отвечали напрямую начальники штабов. Они же подавали списки на засекречивание. А вот за утерю секретного документа отвечал уже получивший его. Так почему бы не переложить ответственность на чужие плечи?
Вот так случайно открылась великая тайна великой расейской секретности. А сколько их еще сокрытых?
Да, велика Россия-матушка и темна. Много нужно света, чтобы добраться до глубин мозга отдельных россиян. Особенно облеченных властью…И особенно в погонах…
Ж Ж Ж
Подошло время экзаменов. Серега их никогда не боялся, и удивлялся суете остальных. Суета состояла в изготовлении неимоверного количества шпаргалок. Мельчайшим шрифтом царапали на гранях карандашей формулы, исписывали метровые, сложенные гармошками, ленты бумаги.
Хотя все знали, поймают со шпаргалкой – двойка! И все равно писали! Как вор не может не воровать, так и любой студент не может без шпор.
На разных кафедрах отношение к писанию шпор было разное. Если кафедра математики целью своего обучения ставила развитие логического и абстрактного мышления, развитие памяти , основанное на понимании и запоминании формул и теорем – то применение шпаргалок там категорически пресекалось. Также, как и на других кафедрах, где основной упор делался на запоминании. Другие кафедры, ставившие целью научить будущих офицеров работать самостоятельно с литературой, учебниками, справочниками – наоборот, написание шпор приветствовали.
Курсанты крайне удивились, увидев на столах при сдаче экзаменов по самолетовождению кучу справочной литературы. Но не все с первого раза сдавали даже с такой горой книг под рукой. Ими же надо было еще уметь пользоваться!
На каждой кафедре применялась своя методика приема экзаменов и зачетов. Например, на кафедре радиоэлектронного оборудования применялась накопительная система зачетов. Во время обучения курсант получал оценку за каждую пройденную тему. На экзамене же просто узнавал свою итоговую оценку. Весь экзамен состоял в оглашении его результатов.
Самыми сложными считались экзамены по аэродинамике. В билетах стояли и теоретические вопросы и практическое решение задач. Проводились они с утра до позднего вечера. Особенно трудно приходилось последним сдававшим. Уставшие преподаватели, потрепанные нервным ожиданием курсачи – результат ответа был непредсказуем. Серега всегда вызывался идти сдавать первым. И всегда сдавал с первого раза.
Почему-то легче всего давалась Сереге учеба по конструкции самолетов и двигателей. Не зря, видимо, зародилась в нем мечта стать инженером-конструктором. Любил и понимал он технику.Как-то на занятиях по двигателю, Серега очень удивил преподавателя своим глубоким пониманием принципов работы двигательной автоматики. Техники в начале занятия вывесили нарисованную ими новенькую, с иголочки, схему двигателя. Во всю стену. Преподаватель объявил тему занятий. Пока все записывали, Серега с интересом рассматривал цветастый разрез двигателя, устройство и работу которого предстояло изучать. Потом поднял руку.
- Товариш подполковник, можно вопрос?
- Да.
- Тут в новой схеме ошибка.
- Где?, - проверявший все новые схемы преподаватель крайне удивился.
Серега подошел к схеме и показал неправильно нарисованный на схеме трубопровод.
- Если он сюда будет подсоединен, то топливный насос работать не будет.
- А куда он должен быть подсоединен?
- Я думаю – вот сюда, - Серега показал указкой. Преподаватель хмыкнул, но тут же синим фломастером внес исправления.
После этого случая Серега стал внештатным консультантом курсантов отделения по всем схемам. Он часами на самоподготовке простаивал возле плакатов, обьясняя пропустившим занятия, работу автоматики.
Оба экзамена, знавший об этом начальник кафедры, поставил ему автоматом.
Ж Ж Ж
То ли очень уж напряженным был график обучения, то ли где-то наверху посчитали ненужным, но не было в программе обучения будущих офицеров ни этики , ни эстетики, ни культуры поведения.
Не было и обязательных в царских лицеях таких дисциплин, как обучение музыкальной грамоте, игре на музыкальных инструментах, обучение танцам и манерам поведения дома и в обществе.
Видимо считалось, что этому курсачей должна была учить школа и семья. Но половина поступавших курсантов была из хуторов и деревень. Армия у нас так и оставалась рабоче-крестьянской. Ну, не набиралось по прокопченым смогом городам просто здоровых парней для пополнения авиации!
А в деревнях обучение теоретическое, и тем более культурное, сильно отставало от городского уровня. Да и со времен Чехова и Толстого повымерла уже давно вся сельская интеллигенция. Где же было взяться культурным традициям на селе?
Многие курсанты не то что об этике и эстетике, о поведении за столом имели весьма поверхностные представления. Да многие просто не знали в какой руке вилку держать! О каком там музицировании на разных инструментах или бальных танцах могла идти речь? Кто-то наверху до сих пор считает, что негоже офицеру по балам шляться, да на пианинах мелодии разные наигрывать! Расслабляет это железную волю пролетария! Лом и молот ему в руку! И вредные мысли об эстетике быстро пройдут.
Есть хороший анекдот на эту тему: „Армянское радио спрашивают – какая разница между русской женщиной и француженкой? Если на француженку положить мешок картошки – то никакой.” Как говорил незабвенный Никита Сергеевич:” Русские офицеры живут в таких же квартирах, как и зарубежные офицеры, только без перегородок!” Ну, нельзя русскому воину платить большую зарплату – злость голодного пролетария на буржуина пропадет. Вот так и живет до сих пор русская армия – голодная, нищая, бескультурная, но злая! На кого только? И до каких пор?
Заведующая кафедрой иностранных языков, интеллигентная женщина не в одном поколении, как никто, видела культурную отсталость курсачей. Понимала, что не их это вина. Если конструкцию самолета можно выучить по книжкам, культуре поведения, этике и эстетике по книжкам не выучишься. Здесь нужен пример, практика и условия. Ну, как можно научиться разделывать рыбу рыбным ножом, если его нет?
Благодаря ее настойчивости, все-таки были организованы полулегальные факультативные занятия по этике и эстетике. Приглашались периодически преподаватели из училища искусств вести танцевальные кружки. И тянулись курсанты к этим занятиям, понимали нужность их для себя. Но и эти крохи культуры постоянно вытеснялись обязательными политинформациями, лекциями заезжих партийных функционеров(чуть не написал –фурункулов, ну, очень похоже), ленинскими чтениями.
Вот и попробуй после этого посмеяться над поручиком Ржевским, блиставшем на балах бывшей империи, с женщинами общавшимся исключительно на языке любви – на французском, игравшим на нескольких музыкальных инструментах, и уж конечно не путавшим полонез с полотером. Горький получается смех…Как говорится – над собой смеемся…
Можете вы представить себе какого-нибудь поручика, вальсирующего по паркету на балу с дамой, в бриджах на босу ногу? Нет? А что ж делать бедному курсанту, если ему больше ничего не выдают, а в сапогах с подковами на паркет не пустят?
Вот тут и задумаешься… А не является ли наша армия дубиной, а не автоматом, в руках дикаря?
Подобные размышления вообще о российском высшем образовании приводят к печальным выводам – вовсе оно не является высшим. По крайней мере в военных училищах, курсанты не получают даже половину того минимума, что предполагает понятие высшего образования. Чудовищный перекос в сторону технократического обучения, приводит к такому же чудовищному перекосу и в нравственом, культурном облике высоконедообразованного выпускника.
Вот поэтому у нас до сих пор один к орудию снаряды подносит, другой эту орудию заряжает, третий наводит на цель, а четвертый только стреляет. А потом все вместе эту орудию на другую позицию по непролазной грязи толкают с пролетарской ненавистью. А недруги из космоса за всем этим наблюдают и понять не могут – чем это там русские занимаются? Неужели они из этой орудии по космосу стрелять собрались? И небрежно стряхивают пыль с лазерной пушки…
Современная молодежь часто спрашивает у старших:-”Почему это все компьютеры на английском языке? А где же русские компьютеры ?” Ну, что можно ответить? Когда американцы занимались созданием компьютеров, нам было не до этого. В то время мы клеймили генетику продажной девкой империализма, а робототехнику, то бишь кибернетику – прислужницей загнивающего капитализма. Понаставили, понимаешь, автоматов-роботов на заводах, рабочему человеку местов не осталось! Во как об рабочих заботились! Каждому рабочему – по своему гаечному ключу!
Вот поэтому такой рабочий, увидев японский завод по производству автомобилей, спросил по телевидению на всю страну:- ”Ешкин кот, да ежели энту хрень на нашем заводе поставить - куда ж 40 тыщь наших рабочих девать?”
Куда, куда… Пусть компьютеры русскому языку учат…
Ж Ж Ж
Стоя у костра и сжигая чужие конспекты после сдачи экзаменов за первый курс, Серега вдыхал весенний воздух и мечтал, как он в отпуске будет гулять с девушкой в лесу, купать ее в речке, ловить карасей и жарить их на костре. Совсем как на этом…
Эх, мечты, мечты, где ваша сладость? Прошли мечты – осталась гадость...
Несмотря на все сданные на отлично экзамены и зачеты, Серегу в отпуск не пустили. А приложил к этому руку его любимый сержант. Пошел уже второй год обучения…
Предыдущая глава:
Продолжение: