Глава 4.
Казарма 2 курса
Все лето Серега и еще два десятка бедолаг, не отпущенных на летние каникулы, ремонтировали свою будущую казарму. Располагалась она на втором этаже двухэтажного старинного здания. Кровати были уже не двухярусные, а пружинные, мягкие. Казарма светлая, с блестящим паркетом и огромными окнами. Телевизор был уже не один, как на первом курсе, а несколько. И один цветной с огромным экраном в красном уголке.
В училище успешно применялась тщательно продуманная система льгот и послаблений при переходе с курса на курс. Это и более качественная одежда (при выходе на полеты курсантов переодевали в ПШ - полушерстяную гимнастерку и бриджи), улучшенная еда в столовой – вместо перловки давали рис и гречку, вместо хлебных котлет появились шницели и лангеты. Улучшались напитки - вместо чая иногда стали давать кофе и какао. По праздничным дням – выпечка и молоко.
Жить стало лучше, жить стало веселей! И Серега с ремонтной бригадой почувствовали это первыми. Тем более, что всю бригаду вечерами отпускали в увольнения. Вот уж где Серега отвел душу за долгие месяцы казарменного заточения!
Естествеенно, первым делом он просмотрел все идущие фильмы в шикарном кинотеатре «Победа». Буфет на втором этаже кинотеатра приводил его в полный восторг. Таких деликатесов он даже в кино не видел! Решил перепробовать все. И уже через неделю понял, что такими темпами его отпускных надолго не хватит. Пришлось умерить аппетиты и ограничиться соком и мороженым.
На второй месяц каникул Серега накупил билеты на все вечерние постановки театра музкомедии. Уже после просмотра спектакля «Сильва», он буквально влюбился в театр, ему безумно нравилась сама неспешная, тихая атмосфера, царящая в зале, незнакомая ему доселе, богато одетая публика, сдержанность ее эмоций и духовность. Ну и, конечно, поражало богатое убранство лож, полные экзотики буфеты, где он впервые всласть напробовался самых разнообразных коктейлей и зарубежных фруктов. С тех пор его любимым коктейлем стал «Снежная королева». Тающий кусочек цветного мороженого, плавающий в смеси холодного кофе и коньяка в высоком бокале, каждый раз создавал неповторимые красочные короны.
К концу каникул Серега уже не очень то и жалел, что не поехал отдыхать в свой рабочий поселок. Ну что бы он там увидел, кроме надоевших заезженных фильмов, в заваленном шкурками семечек, сельском клубе? Хотя увидеть родных очень хотелось…
Через месяц вышел из отпуска старшина, и ремонт казармы пошел веселее. Начали ремонт и подсобных помещений. Когда дошли до каптерки старшины, Серега увидел внутри скудную спартанскую обстановку. Несколько стеллажей для парадной одежды, несколько раздвижных шкафов, стол, два стула. Еще огромный сейф в углу. Серега уже набрал почти полный мешок мусора, когда Шамо подозвал его к сейфу. Внутри огромного страшилища было несколько полок. На нижних лежали банки с мастикой для паркета и сапожным кремом. На верхних - старшинские запасы ниток, подворотничков, пуговиц и прочего армейского богатства.
Шамо, видимо, перед новым курсом решил избавиться от устаревшего хлама и бумаг.
Он открыл вторым ключом верхний отдел сейфа. Стал вытаскивать оттуда пухлые папки и пачки исписанных бумаг. Все это он кидал в подставленный Серегой мешок. Третьим маленьким ключом он открыл еще одно отделение внутри верхнего и достал оттуда две папки, перетянутые резинками. Толстую он сразу бросил в мешок. Тонкую подержал сначала в руке, как бы определяя ее вес. Потом, как то странно глянул на Серегу, крякнул и, быстро достав небольшую пачку исписанных листков, быстро порвал их на четыре части и тоже сунул в мешок.
- Все сожжешь. Мешок вернешь мне в каптерку, понял? – Серега кивнул.
Если бы не этот странный косой взгляд, Серега ничего бы и не заподозрил. Но теперь его разобрало любопытство, что же такого было в этой тонкой разорванной пачке бумаги?
Разведя небольшой костер позади «фонтана любви», Серега первым делом отделил от мусора листки из сейфа старшины. В толстой папке оказались еженедельные рапорты сержантов отделения по дисциплинарной практике и курсантские рапорты старшине.
Разорванные на четвертинки листки Серега без труда сложил вместе. Это были настоящие доносы, оформленные в виде рапортов. Пока сгорал мусор из мешка и бумаги из толстой папки, Серега прочитал несколько исписанных суетливыми почерками листочков.
Благодаря строгим требованиям устава, любой рапорт или жалоба подавалась только строго по команде, только вышестоящему командиру. Поэтому все они обязательно проходили через старшину. Тот, если хотел дать ход рапорту, обращался к командиру взвода, тот к командиру роты. И так рапорт мог дойти аж до начальника училища.
Так вот в тонкой папке оказались задержанные старшиной явные доносы курсантов друг на друга. По каким-то своим соображениям старшина некоторым рапортам не давал хода, и придерживал их у себя в сейфе. Когда Серега пересмотрел все листки, то обратил внимание, что большинство из них подписано секретарем комсомольской организации первого курса Суржиковым.
«Вот оказывается чем он, скотина, занимался, запираясь в ленинской комнате, - подумал Серега, - А нам говорил, стукач недобитый, что оформляет протоколы комсомольских собраний». И тут, просматривая очередной лист, он наткнулся на свою фамилию. Это был рапорт его «любимого» сержанта с просьбой отчислить за многочисленные нарушения воинской дисциплины. В рапорте были аккуратно перечислены все тридцать восемь наложеных на него сержантом взысканий. Из них двадцать за неправильно подшитый или грязный подворотничек, десять за непочищенные сапоги и восемь за непочищенные пуговицы. В основном это были неувольнения и наряды вне очереди. Понятно, почему старшина придержал рапорт у себя. Понятно также, почему он не поехал в отпуск. Рапорт был написан в последний день учебных занятий. Если бы старшина включил Серегу в список убывающих, сержант бы сразу понял, что рапорту он ходу не дал. Мог он накататать и второй рапорт, но уже командиру взвода. Тогда бы имел право, ввиду отказа на его рапорт старшины. А там уже рапорт мог обрасти совсем другими формулировками взысканий.
Ж Ж Ж
Взводный и ротный тоже ведь не первый день в армии и понимали, что с такими ничтожными взысканиями к начальнику училища идти бесполезно. А для них фабриковать такие дела – одно развлечение. Задним числом такое могли понаписать…
К тому же плюсик обоим – борьба за повышение дисциплины налицо! Наше громкое «НЕТ!» злостным нарушителям дисциплины, тунеядцам и пьяницам! Модно тогда было лозунгами кидаться. Жаль только звучали они из глоток самих же тунеядцев и алкашей. Повсюду процветала дикая двуличность, лизоблюдство(чуть не написал – жополизство), лицемерие. В армии повсюду процветал закон курятника – оттолкни ближнего, обосри нижнего. Это в то время родилась знаменитая серия ответов на вопрос «Как жизнь, чувак?:- Как у картошки. Если за зиму не сьедят, то весной посадят.»
Двоевластие в государстве, двоевластие в армии – разброт и шатание в умах, полнейшее неверие никому, правовой нигилизм. Это в эти времена уже давно забыли суворовское присловье, что в каждом солдатском ранце лежит маршальский жезл.
Непопулярным и даже вредным стал вопрос: Какой солдат не мечтает стать генералом? Уже никакой. На вопрос: Может ли сын генерала стать маршалом? – отвечали просто: «А что, у маршала своего сына нет, что ли?» Каждому времени – свои пророки.
Представители КГБ в армии из-за отсутствия реальных шпионов совсем потерялись. Решили как в сталинские годы, если врага нет, его надо придумать и успешно с ним бороться. Повышения по службе и нового звания ох как хочется! На что только не шли. То, что закладывали за милую душу своих же братьев-кгбистов, это ради бога, так еще пошла мода подставлять и успешно раскрывать своих же стукачей, выдавая их за шпионов.
Ну, например, если у опера был стукач среди связистов, он его вызывал и на секретной квартире давал боевое задание установить прослушку в кабинете начальника штаба. Мол, все согласовано там и поднимал очи к небу. Награда ждет героя. Ну, в крайнем случае, солидное денежное вознаграждение. И торжественно вручал купленный по случаю на рынке «жучок» иностранного производства. Обговаривали точно день и час установки. Бедный, ничего не подозревающий связист шел готовиться к боевой операции по подслушиванию врагов народа, а опер-капитан, уже ощущая на плечах майорские погоны, бежал звонить своему начальству о раскрытом шпионе-связисте. В условленное время бедолагу-связиста опергруппа успешно брала с поличным- иностранным «жучком»- в кабинете начальника штаба.
Связист получал свои «законные» пятнадцать лет строгого режима, а капитан – свои новенькие майорские погоны. И как потом ни клялись военному трибуналу «шпионы», что они простые советские стукачи, а вовсе не верблюды, что их награждать надо кучей орденов и медалей за выполнение особо сложного задания, а вовсе не судить, да кто ж им поверит? Тройки в трибуналах тоже не только кушать хотели, но и расти над собой! А для этого нужен был немалый процент невинно осужденных «предателей Родины и шпионов».
Славную себе жизнь устраивали опера! Куда ни ткнись – полнейший беспредел! Но приближалось время, когда отольются и коту мышкины слезы… Хотя…
Где к тому времени будут коты, а где мышки?...
Ж Ж Ж
Прослуживший год в армии Серега уже понимал мелочность придирчивого сержанта. Несмотря на огромное количество взысканий, никогда бы начальник училища не отчислил курсанта за такие ничтожные нарушения, которые, кстати, в таком количестве больше похожи на придирки и отрицательно характеризуют самого сержанта, а не его подчиненного. Все это прекрасно понимал и Шамо. Вот такие рапорта-доносы он и придерживал. Тем более, что по армейским законам дисциплинарная практика имела только годовую отчетность. Поэтому на следующий курс курсанты переходили светлыми ангелочками без единого взыскания. Все Серегины тридцать восемь взысканий сразу после приказа о переводе на следующий курс испарились.
Серега с благодарностью подумал, скольких же несправедливых взысканий, разбирательств, а может и отчислений, удалось избежать благодаря мудрости старшины. Получалось, что он второй раз спас его от отчисления! И не только его!
Серега аккуратно завернул порванные четвертинки в старую газету, решив на досуге почитать и разобраться с творчеством записных стукачей. Уже сейчас мнение о некоторых из своих «товарищей» у него кардинально поменялось. Серега еще раз вспомнил необычный косой взгляд старшины с которым он сунул листки ему в мешок. Такую тонкую пачку он и сам мог уничтожить в любой момент. Явно он хотел, чтобы Серега ознакомился с именами составителей подметных документов! Теперь это совершенно ясно. Старшина хотел, чтобы народ знал своих героев.
Серега вынул один из камней из ограды «фонтана любви» и сунул сверток в тайник. Там же он хранил свои денежные сбережения и золотую сережку с голубым камешком, найденную им на набережной возле театра музкомедии. Уже с полгода кто-то регулярно шарил по тумбочкам, изымая и без того скромные курсантские копейки. Вора поймать не удавалось. Видимо был он невероятно хитер. Старшина лично инструктировал наряды по казарме насчет воровства, устраивались различные засады. Все бесполезно. Кражи продолжались.
Как неоднократно говорил Шамо – все курсанты честные, пока у кого-то одного не пропадет хлястик от шинели. Тут же по очереди начинали пропадать хлястики у всех. Именно на этот случай и держал Шамо в своем сейфе предметы армейской фурнитуры и бижутерии. Не хотел искушать слабую курсантскую душу. Все знали об этих запасах и пуговицы друг у друга не срезали. Чем брать грех на душу, легче попросить у старшины.
Ж Ж Ж
После сдачи экзаменов за первый курс, отчисленных по неуспеваемости обычно набиралось 10-15 человек. Столько же, примерно, отчислялось за первый курс и по дисциплине, в основном за самоволки и пьянство в увольнении. По действующим законам все отчисленные, несмотря даже на непризывной возраст(а ведь многие поступали в 17 лет!), обязаны были дослуживать солдатами до двух лет .
Несмотря на клятвенные заверения всех курсантов на мандатных комиссиях, что они мечтают летать и стать офицерами, не все было таким гладким на самом деле.
Процентов тридцать поступали с заранее обдуманным намерением отбыть обязательную службу в более комфортных и сытных условиях военного училища, особенно морского или авиационного, где отроду никогда и не пахло дедовщиной. Остальная часть армии, особенно стройбаты, были повально поражены этой заразой, унесшей тысячи безвинных юных жизней. Конечно, странно косить от армии в армии, но это были разные армии.
Авиация же вообще в армии была как государство в государстве. Со своими порядками, устоями и традициями. Из-за этого и не любили ее сухопутные министры обороны, не понимавшие, да и не принимавшие, особенностей летной жизни. Некоторые даже пытались отменить летную форму, и заставить всех летать в погонах. И ведь одно время в войну им это удалось! Летали при полном параде, в сапогах и погонах… Хорошо Василий Сталин, сам бывший прекрасным летчиком, добился отмены нелепых, небезопасных приказов и директив. И после него не прекращались бесконечные потуги поставить авиацию в общий строй, но времена безграничной глупости уже ушли. Пришло время осознанного вредительства авиации. Но об этом написано и сказано уже предостаточно. Курсанты же все эти благоглупости высшего руководства переносили на своих хрупких детских плечах. Но кого это трогало?...
Основной поток отчислений приходился на второй год службы, перед началом полетов. Косили от армии в училище не самые лучшие и храбрые юноши, поэтому испытывать судьбу на полетах они не решались. Считали, что лучше дослужить полгода механиком в батальоне обслуживания, чем садиться на это гремучее огненное помело, именуемое реактивным самолетом. От одного рева двигателя у них уже подгибались коленки. Второй курс легчал еще на тридцать –сорок человек. Но все это было заранее учтено и не сказывалось на уменьшении количества выпускников менее нормы. А нормой считалось выпуск половины принятых на первый курс.
Следующий поток отчислений начинался по окончании вывозных полетов. Несмотря даже на высокие баллы психотбора, самостоятельно летать могли не все. Еще 15-20 человек уходили по летной неуспеваемости. После этого массовых отчислений практически не наблюдалось. Только редкие единичные.
Воинские приказы были составлены так хитро, что на дальнейшую службу очень сильно влияла причина отчисления. При отчислении по дисциплине, даже прослужившим полтора года курсантам, срок службы не засчитывали. Они дослуживали еще два года.
Такое же положение было и для отчисленных по неуспеваемости. А вот отчисленным по медицинскому несоответствию или по летной неуспеваемости, срок курсантской службы засчитывался полностью. После сдачи весенней сессии на втором курсе резко ухудшалось состояние здоровья у всех косяков. Обмороки и потери сознания случались по десятку в день. Некоторые при этом проявляли незаурядный артистизм, чем пугали и смущали остальных неискушенных в симуляциях курсантов.
Ж Ж Ж
За неделю до начала занятий второй курс был в сборе. Неделя давалась на переодевание, подгонку формы, подготовку к занятиям и приведение в чувство с помощью строевых занятий на плацу. Серега весь вечер распрашивал друга Мыколу, привезшего ему с родины весомый туесок с домашними пирожками и банками варений.
Все приятно удивились блестевшей мастикой и свежей краской просторной и светлой с одноэтажными койками казарме. Прикроватные тумбочки сияли светлым пластиком. Только массивные корявые темно-коричневые табуретки напоминали о первом курсе.
Начавшиеся занятия в учебном отделе также всем пришлись по душе. Наконец-то закончились тягомотные математика и физика и начались прикладные, чисто летные дисциплины. Новые преподаватели, новые классы и, самое главное, интенсивные полеты на летных тренажерах. Этого Серега ждал больше всего. Но отводимые на тренировку полчаса проходили так быстро… Так не хотелось вылезать из тренажера и возвращаться из сказки-полета к реалиям серых курсантских буден. А осенью, и особенно зимой, мрачное однообразие коротких дней создавало такое же мрачное настроение.
Особенно не любил Серега ходить в наряды. И особенно в наряды по роте. На кухне ему нравилось больше. Да и кормили их повара там из офицерского котла и до отвала. Серега вспомнил историю с чисткой картошки и улыбнулся.
Он всегда удивлялся, каких только талантов не открывалось среди его друзей. То Зуб с Артемом организовали художественную мастерскую. Зуб из обрезков фанеры вырезал, полировал и грунтовал прямоугольники для картин. Артем рисовал фантастические сюжеты воздушных боев и супер-самолеты. Для души писал маслом и акварелью чудные пейзажи. Для любителей писал монстров и драконов. И все это не с натуры, не копии, а из головы.
Зуб покрывал картины особым авиационным цапон-лаком. На самоподготовке под лестницей устраивались распродажи. Цены были самые доступные – от 50 копеек до 1 рубля. При денежном довольствии в 11 рублей, каждый мог себе позволить хоть одну картину. А картины талантливый дуэт выдавал сотнями. Так что художникам хватало и на краски, и на пирожные с чаем. Эх, если бы их все собрать – какая бы получилась выставка авиационного творчества!
В каких только областях не проявляли себя курсанты! Серега вспомнил, как Дема танцевал испанские танцы. На концертах самодеятельности его никак не хотели отпускать со сцены. Хотя потом проявились его таланты не только в сфере танцев, но и на любовном фронте!
А взять ту же историю с чисткой картошки. Серега давно замечал, что Влад Глушко не расстается с паяльником и надфилями. Вечно что-то точит и конструирует в мастерской учебного отдела. То приемник в мыльнице соорудит, то головоломки из проволоки наделает.
Таланты проявляются только при наличии изобретательного ума и великой лени. Так, когда-то, например, ленивому фонарщику надоело каждый день лазить на столбы и зажигать газовые фонари. Он подумал, а нельзя ли сделать так, чтобы они зажигались сами. И придумал электрические лампочки. Повернул выключатель и на всех улицах вспыхнул свет!
Лени у Влада было хоть отбавляй, изобретательности тоже. Он долго рассматривал на кухне электроточило. Потом целую неделю по вечерам громыхал жестью. Он сделал из куска оцинкованной жести цилиндр. Гвоздем наделал в нем ряды дырочек . Из обычной алюминиевой проволоки наделал заклепок. И вот, когда его в очередной раз назначили на чистку картошки, он припер свой цилиндр на кухню. Снял круг с точила и вместо него прикрутил барабан. Второй конец цилиндра свободно снимался и вращался на треугольной подставке.
Все десять курсачей, назначенных на картошку, с интересом следили за манипуляциями Влада. А он спокойно засыпал ведро картошки внутрь цилиндра, закрыл торец барабана крышкой и включил точило. Цилиндр с диким визгом начал вращаться. Через пять минут Влад выключил точило и открыл крышку. В мойку посыпалась прекрасно очищенная картошка и мелкая шелуха.
Влад почесал в затылке:
- Надо бы подшипники поставить, а то без них жесть визжит сильно.
Но его уже не слушали. В цилиндр одно ведро за другим засыпали картошку. Один вылавливал из мойки очищенную картошку. Остальные ножами вырезали глазки. Раньше на чистку уходило от трех до четырех часов. Только к полуночи наряд возвращался в казарму. Теперь с горой картошки управились за час. Влад же, видя, что народ и без него прекрасно справляется, устроился в офицерском зале перед телевизором. Вскоре к нему присоединились и остальные. Отдохнувшие и веселые они пришли точно к отбою. Так лень одного курсача облегчила жизнь целому курсу. Если раньше на чистку картошки шли как на каторгу, то теперь это превратилось в развлечение.
Шамо, конечно, сразу заметил, что больно рано стали приходить с картошки. Заподозрив неладное, решил сам все проверить. Долго рассматривал визжащий цилиндр, ощупывал очищенную картошку и хмыкал. Потом заставил одного очистить ведро картошки ножом. Тут же на весах взвесил ведро очищенной в цилиндре и вручную. Очищенной в цилиндре было на полкило больше! Он довольно крякнул и при всех пожал Владу руку. Это было с его стороны высшим проявлением похвалы. Добро на механическое чудо было дадено!
Позже, уже будучи офицером, Серега увидел на солдатской кухне заводскую картофелечистку. Конечно, она не визжала, как резаный поросенок, но до их самодельной ей было далеко. Да и за раз в нее засыпали всего пару килограмм картошки!
В напряженной учебе, в бесконечной череде зачетов и экзаменов зима промелькнула незаметно. А когда, наконец, объявили составы групп, звеньев и эскадрилий, в воздухе реально запахло полетами.
В своем очередном наряде по роте Серега гонял по скользкому полу тяжеленный полотер и думал об аэродроме. Как-то там у него все сложится? Все пугали друг друга страшными цифрами отчисленных по летной непригодности. Говорили, что почти половину тошнит в полете. Этого Серега боялся больше всего. Правда, полет в «кукурузнике» на парашютные прыжки он перенес прекрасно. Ему даже очень понравилось ощущение полета и высоты. Да и сами прыжки особого страха не вызывали. Надо, значит надо. А поющая тишина в ушах после раскрытия парашюта просто вызывала восторг. Но вот как будет, когда самолет перевернется вверх ногами, Серега даже представить себе не мог. И это вселяло не то, чтобы боязнь перед полетами, а какую-то неуверенность в себе, боязнь показать свою слабость, оказаться хуже других.
От курсантов третьего курса он уже знал, что в первом же контрольном полете на облет аэродрома и зон пилотажа , в одной из зон инструктор обязательно сделает несколько фигур сложного пилотажа. Именно с целью выявления слабого желудка у курсантов. Советов было море и все разные. Одни советовали голодать, другие есть побольше. Серега пребывал в растерянности. Решил не верить никому, и жить, и есть, как обычно. Лучше положиться на судьбу, которая пока его не подводила.
Сквозь стук и визг тяжеленного полотера до Сереги донеслись стонущие посторонние звуки. Он застыл на секунду и понял, что звуки идут от туалета в другом коридоре. Бросив полотер, он пошел в сторону стонов. Стоявший у тумбочки дневальный тоже смотрел в сторону туалета.
- Кто там? – Серега махнул рукой.
- Никто, кроме дежурного туда не проходил. Он пошел проверять чистоту перед сдачей наряда.
Серега открыл дверь туалета. На полу возле мойки для сапог лежал дежурный по роте сержант Стуков и страшно, со скрежетом зубовным, стонал. Глаза его были закрыты. На мойке и на затылке сержанта была кровь. Как только скрипнула открываемая дверь, сержант задергался в конвульсиях и тут же затих. Испуганный Серега крикнул дневального.
- Звони в санчасть, скажи, Стуков голову разбил, помирает! Пусть врача пришлют!
- Не надо врача, - резкий окрик сзади заставил Серегу вздрогнуть.
Стуков открыл один глаз и пальцем манил его к себе.
- Пашин, не дергайся. Разбуди Веселова, возьмите в каптерке носилки и отнесите меня в санчасть. Там расскажешь, что я ударился головой об мойку и потерял сознание. И десять минут не приходил в себя! Все запомнил?
Д-д-д-а, - выдавил из себя Серега и побежал за третьим дневальным.
Когда они чуть не кубарем спускали носилки по лестнице, переставший стонать Стуков опять открыл один глаз и заорал:
- Поосторожнее нельзя? Не дрова тащите!, - у Сереги невольно подогнулись колени и он чуть не упал.
На звонок в дверь санчасти вышли фельдшер и два солдата-санитара.
- Его же теперь спишут, - еле слышно пробормотал Серега.
- Ты че, не понял? Он же этого и хочет!, - загоготал Веселов. – Это уже третий жмурик сегодня. Двое на занятиях сознание потеряли. У одного даже пена из рта шла. Мыло жевал! Вот артисты…
Только тут до Сереги дошел весь комизм спектакля, в котором он поучаствовал. Вышедший дежурный врач исправно записал их уверения, что Стуков точно десять минут лежал без сознания и потерял не меньше литра крови. После таких слов Серега даже на секунду почувствовал себя спасителем Стукова, умиравшего от потери крови.
Вскоре к потерям сознания все привыкли. Носилки в каптерке долго не простаивали. Все симулянты, вернувшиеся из санчасти, на занятия больше не ходили. Весь внутренний наряд теперь формировался из них. Наконец и Серегины руки отдохнули от еженедельного таскания тяжеленного полотера. Жизнь и небо над головой становились все светлее после мрачной зимы.
Серега и не представлял себе насколько жаркое лето ждет его впереди.
Предыдущая глава:
Продолжение следует