Продолжаем читать сокращённый пересказ мемуаров Александра Сергеевича Яковлева «Цель жизни. Записки авиаконструктора».
Воспоминания
На протяжении многих лет я часто встречался со Сталиным, под чьим личным руководством решались все ключевые вопросы авиации. Обсуждение дел обычно велось в узком кругу без стенограмм. Хотя решающее слово всегда оставалось за вождём, он формировал своё мнение под влиянием высказываний присутствующих. Сталин был невысокого роста, держался прямо и обладал характерным серо-землистым лицом в мелких оспинах. Его взгляд менялся от подкупающе ласкового до пронзительного, а при раздражении на щеках проступали красные пятна. В одежде он придерживался строгой простоты, выбирая серый китель и мягкие сапоги. Лишь в годы войны он чаще появлялся в маршальской форме. Говорил он правильным русским языком с заметным кавказским акцентом, сохраняя во всём умеренную, но выразительную манеру.
Во время бесед Сталин обычно прохаживался по кабинету или сидел на краешке дивана, внимательно слушая собеседника и редко его перебивая. Он имел привычку делать пометки цветными карандашами на листах бумаги, которые всегда уносил с собой. В узком кругу совещания проходили без протоколов, а личные записки вождь аккуратно прятал в карман. Примечательно, что в дни фронтовых успехов он бывал суров, а в моменты тяжёлых неудач — подчёркнуто бодр и терпим. Его гнев обычно заканчивался спокойным хождением вдоль стен. Если Сталин закуривал и начинал прогулку, это было верным знаком того, что гроза миновала. Он не терпел суетливости и жёстко требовал соблюдения сроков, не останавливаясь перед решительными мерами ради достижения цели.
В 1939 году, после финала испанской трагедии, Сталин установил фантастически короткие сроки для полной перестройки авиационной промышленности, и волей партии они были выдержаны. В послевоенный период он твёрдо поддержал курс на создание оригинальных отечественных реактивных самолётов, отвергнув идею копирования «Мессершмиттов» как путь к вечному отставанию. При обсуждении дел Сталин никогда не торопился, но решения принимал немедленно после всестороннего разбора с участием специалистов. С ним можно было спорить, и мнение экспертов часто становилось решающим, даже если вначале оно не совпадало с позицией самого вождя.
Сталин неизменно был вежлив, обращался ко всем на «вы» и по фамилии, делая исключение лишь для маршала Шапошникова. К вождю обращались «товарищ Сталин», и только Молотов с Ворошиловым были с ним на «ты», причём последний иногда называл его старой кличкой Коба. В начале нашего знакомства Сталин деликатно интересовался, не повредит ли вызов моей работе, и просил приехать быстрее. При прощании он всегда заботливо спрашивал, есть ли у меня машина.
Когда Сталину требовалось поговорить с кем-либо, он обычно поручал Поскрёбышеву вызвать нужного человека к телефону. Будучи строгим в кадровых вопросах, вождь решительно возражал против «перетаскивания» сотрудников с прежних мест работы и призывал опираться на тех людей, что есть под рукой. Он считал, что идеальных работников не существует, поэтому важно лишь, чтобы их полезный вклад перевешивал недостатки. С долей иронии Сталин признавал наличие изъянов и у себя, невзирая на восторженные эпитеты в газетах.
Я бывал свидетелем и необычайной резкости Сталина к тем, кто искал спокойной жизни. Одному крупному хозяйственнику он прямо предложил отправиться на кладбище, где с ним никто не будет спорить. Вождь не терпел верхоглядства и был безжалостен к тем, кто выступал, не зная дела. На жалобы о сложности поручений он отвечал, что именно для трудных задач людей и вызывают, и всё придётся выполнить к сроку. От подчинённых он требовал лишь чётких ответов «да» или «нет», не принимая вихляний. Из-за его неожиданных вопросов наш нарком порой обливался потом, едва успевая утирать лоб платком.
Новички у Сталина часто медлили с ответом, разглядывая потолок, на что вождь шутливо замечал, что там ничего не написано и нужно говорить прямо. Когда я сам однажды замялся, боясь не угодить, Сталин потребовал не заниматься угодничеством и не пытаться угадать его волю. Он подчёркивал, что ждёт от специалистов честного мнения, а не повторения за ним глупостей. В пример он привёл уволенного чиновника, который лишь заглядывал начальству в рот, назвав таких людей опасными для дела. Сталин наставлял всегда следовать разуму и совести, если уверен в своей правоте, невзирая на чужие мнения.
Сталин умел разрядить обстановку шуткой, но совершенно не терпел безграмотности и возмущался плохо составленными документами. Он часто заставлял писать решения под свою диктовку, лично проверяя пунктуацию и подчёркивая, что хаотичное изложение мыслей выдаёт такой же беспорядок в делах. Вождь резко осуждал попытки оправдать невежество рабоче-крестьянским происхождением, считая это недопустимой неряшливостью. Он ещё раз напоминал, что в оборонном деле враги не сделают скидок на социальные корни, а значит, мы обязаны быть подготовлены всё так же безукоризненно и не хуже противника.
Сталин порицал командиров, старавшихся заменить знание сложной техники личной храбростью. Он напоминал, что американские индейцы были очень смелы, но проиграли белым, вооружённым ружьями. Часто вождь требовал от докладчиков мельчайших подробностей, проверяя их осведомлённость в деле. Однажды, когда я пытался объяснить технический вопрос максимально доходчиво, он несколько раз просил изложить его ещё популярнее. Лишь когда Сталин рассмеялся, я понял, что в своём стремлении к простоте переусердствовал.
Сталин иронично относился к излияниям преданности в деловых бумагах, пропуская славословия и замечая, что авторы тщетно пытаются его этим подкупить. Он не терпел безразличия командиров к нуждам бойцов и однажды вскипел, узнав о плохом снабжении фронта. Вождь поставил в пример Суворова и Кутузова, утверждая, что эти дворяне заботились о солдатах лучше, чем иные советские командиры. Ещё в финскую войну он возмущался отправкой на мороз деликатесов, превращавшихся в камень. Сталин советовал вспомнить о простых русских сухарях, остающихся надёжной пищей в любом походе со времён Петра Великого.
Сталин часто иллюстрировал мысли примерами из истории и классики, обладая поразительной памятью. Он ещё с детства любил романы Жюля Верна и Майн Рида, а в беседах нередко цитировал Чехова или Гоголя. Однажды вождь поинтересовался моим чтением и, когда речь зашла о нерадивых кадрах, иронично назвал их «Мильтиадами и Фемистоклами из Замоскворечья». Чтобы я понял суть сравнения, он достал том словаря Брокгауза и Ефрона и велел прочитать о том, как слава одного греческого полководца не давала спать другому. Сталин отметил, что такие доморощенные завистники губят всё общее дело, и напомнил, что судьбы обоих древних героев сложились печально.
Характеризуя одного хвастуна, Сталин сравнил его с чеховским персонажем, у которого «в Греции всё есть», и посоветовал мне перечитать классику. Когда для срочных испытаний самолёта предложили везти машину к пилотам, вождь назвал таких авиационников «современными пошехонцами» и щедринскими глуповцами. Он резонно заметил, что гораздо проще вызвать лётчиков на завод, чем совершать нелепые действия. Оценивая работу одного видного конструктора, Сталин сравнил его манеру придерживать резервы двигателя с поведением певца Козловского. По мнению вождя, создатель моторов излишне экономил свои возможности и не желал работать в полный голос, подобно знаменитому тенору.
Сталин искренне любил Большой театр, часто посещая оперу и балет. Дирижёр Голованов вспоминал, как однажды после спектакля Енукидзе от щедрости подал нищему червонец, за что тот вдогонку обозвал компанию «проклятыми буржуями». Сталин потом долго подшучивал над этим случаем, в шутку обещая проверить спутников на предмет их буржуазности. Вождь мог часами незаметно сидеть в глубине театральной ложи, пересматривая уже знакомые ему постановки. Ему очень нравились выступления ансамбля Александрова и особенно сценка «Подмосковная лирика» в постановке Игоря Моисеева. Зная об этом пристрастии, устроители кремлёвских приёмов всегда включали этот весёлый номер в праздничную программу.
Служебная резиденция и квартира Сталина располагались в «уголке» — северной части трёхугольного здания, возведённого архитектором Казаковым. Чтобы попасть туда, приходилось проезжать через весь Кремль от Боровицких до Никольских ворот.
На втором этаже находились рабочие кабинеты и жилые помещения. После проверки пропусков вежливыми офицерами у парадного крыльца посетители поднимались на лифте или по лестнице с красной дорожкой.
Длинный безлюдный коридор вёл в секретариат, где за старинным бюро работал начальник охраны генерал Власик. Рядом с приёмной располагался стол помощника Логинова. В самом зале ожидания почти никогда не было людей, так как посетителей принимали строго по часам. На столе всегда лежала свежая пресса, включая американские журналы вроде «Лайф». У левой стены работал Поскрёбышев, за спиной которого висел единственный во всём блоке портрет молодого Сталина в будёновке.
Из секретариата гости попадали в «предбанник», где дежурные полковники охраны вежливо просили сдать оружие. Входить к Сталину вооружённым категорически запрещалось. Сразу за гардеробом для членов Политбюро массивная двустворчатая дверь вела в рабочий кабинет.
Большой кабинет со сводчатыми потолками и дубовыми панелями выходил тремя окнами на Арсенал. Внутри располагались посмертная маска Ленина, инкрустированные часы и массивная мебель тёмного дерева. На рабочем столе среди книг и цветных телефонов стояла модель самолёта «Сталинский маршрут». Сталин обычно сидел во главе длинного суконного стола под портретами идеологов марксизма. Стены украшали изображения Ленина, а в военные годы к ним добавились портреты Суворова и Кутузова. Вождь не любил сидеть и постоянно прохаживался по ковровой дорожке мимо шкафов с энциклопедиями Брокгауза и Ефрона. Он всегда сам следил за освещением, поднимая шторы и включая люстры на полную мощность.
Из кабинета вела дверь в комнату, сплошь увешанную географическими картами и украшенную большим глобусом. Однажды Сталин с иронией показал мне длинный свиток от Чан Кайши, называвшего вождя «отцом и учителем», и лишь усмехнулся такому «ученичку». Его рабочий день обычно начинался после трёх часов дня и затягивался до глубокой ночи. По завершении дел он часто приглашал нас к себе «обедать», деликатно отмечая, что это никого не обязывает. Разумеется, от таких приглашений никто никогда не отказывался.
Кремлёвская квартира Сталина граничила с его кабинетом и отличалась весьма скромной обстановкой. В столовой стоял громоздкий буфет с кавказскими рогами для вина и стол, накрытый белоснежной скатертью. На этих ужинах отсутствовал обслуживающий персонал, поэтому гости сами наливали себе суп из супниц. Такие встречи служили продолжением совещаний, но проходили в свободной атмосфере за обсуждением политики, техники и искусства. Увлечённый спором Сталин нередко доставал из шкафа книгу или раскладывал на столе свою старую потёртую карту, чтобы подтвердить свои слова.
Наблюдая Сталина в домашней обстановке, я хорошо запомнил его быт. Почти каждую ночь, даже на рассвете, он уезжал на ближнюю дачу в Кунцево на бронированном чёрном «Паккарде» в сопровождении охраны.
Приземистый дом, скрытый в еловом лесу, внутри выглядел на редкость просто. В прихожей и залах стояли обычные канцелярские стулья, на полу лежали стандартные розовые «кремлёвские» дорожки, а на стенах висели цветные репродукции. Близость к Кремлю сделала эту дачу удобным местом для работы в годы войны. Именно сюда для докладов Верховному Главнокомандующему регулярно прибывали военачальники с фронтов и руководители военной промышленности.
После работы над Як-25 в 1951 году я вновь увидел Сталина на XIX съезде партии в октябре 1952 года. В зале царило праздничное воодушевление, и неожиданная речь вождя сопровождалась бурными овациями. Я заметил, что за прошедшее время он сильно поседел и постарел, а голос его стал заметно тише. Однако в словах семидесятитрёхлетнего лидера всё ещё чувствовалась огромная внутренняя сила. Последний раз мне довелось видеть Сталина в декабре 1952 года на сессии Верховного Совета.
О его болезни и смерти я узнал утром шестого марта из свежего номера газеты «Правда». Вечером восьмого марта маршал Пересыпкин предложил мне вместе поехать в Колонный зал, чтобы проститься с вождём. Мы в военной форме прибыли к Охотному Ряду и вошли в здание, где пол был устлан еловыми ветками, а люстры затянуты чёрным крепом. Я встал в почётный караул у утопающего в цветах гроба и с трудом сдерживал рыдания, чувствуя, как комок подступает к горлу. Глубокой ночью доступ в зал закрыли, а дома меня уже ждал пропуск на Красную площадь. Хмурым и холодным утром девятого марта я всё с той же болью в сердце наблюдал за печальной церемонией похорон с трибуны у Мавзолея.
Остальные части доступны по ссылке:
Теперь вы знаете немного больше, чем раньше!
Подписывайтесь на канал, ставьте лайк!