А тем временем события начинали развиваться непредсказуемо. Машина мама, женщина практичная, задумала операцию под кодовым названием «Приватизация».
И, как всякий хороший хозяйственник, прежде чем действовать, она решила проконсультироваться у специалиста. Сходила к юристу, одна, тихонько, а вернувшись, вызвала Машу на серьёзный разговор.
— Дочка, — сказала она, без предисловий, — я квартиру свою в собственность оформляю. Чтобы потом вопросы всякие… не возникали. А юрист мне вот что разъяснил. Поскольку ты и Мишка у меня временно зарегистрированы были, чтобы доли не выделять, нужно подать в суд и признать вас «утратившими право пользования». Это, говорит, формальность такая, чисто техническая, для отвода глаз. Ты как на это смотришь?
Маша посмотрела на мать, а потом в окно, вспомнила, как сегодня уезжала к маме с сыном, а никто и не заметил, на кухне раздавался раскатистый смех Антона и басистые реплики его брата Кольки.
— Я смотрю на это, мама, — тихо ответила она, — как на единственный способ сохранить тебе твою же квартиру. Делай.
Но, будучи, в глубине души, женщиной ещё той, прежней, доверчивой, Маша решила поступить «по-семейному». То есть, честно обо всём рассказать мужу. Она наивно полагала, что он, как законный супруг, поймёт мамину тревогу, просто выслушает про такой казус.
Каково же было её изумление, когда вместо понимания она получила тот самый оглушительный взрыв, с которого наша история и началась. Антон не просто возмутился. Он был оскорблён в самых лучших, самых имущественных чувствах.
Он не просто кричал, а предъявлял счет: тут фигурировали прожитые годы, ночные посиделки, починенный своими руками кран и моральный ущерб от мысли, что его, кормильца и хозяина, не спросили, и жену с сыном хотят лишить законной доли в семейном гнезде ( то есть в тещиной квартире).
Но самое интересное началось потом. Ибо новость, как корм в муравейник, мгновенно была растащена по всем родственным каналам.
Первой, разумеется, ворвалась свекровь. Она явилась не с пустыми руками, а с чемоданом, явно намереваясь организовать долгую осаду.
— Маша! — завопила она с порога, даже не раздеваясь. — Да ты понимаешь, на что твоя родная мать лишает тебя и ребенка жилплощади? Да я в суд на неё сама подать могу, з моральный ущерб!.Она внука моего в никуда выписывает.
— Это формальность, мы и так зарегистрированы там временно, у нас тут основная прописка, мы тут и живем.
— Какая формальность? — перебила её свекровь. — Доля ему, родному внуку, по праву принадлежит, кстати, моему сыну — тоже. Он заслужил!
На следующее утро явился брат Колька, уже без всяких дел, с одним лишь горячим интересом к происходящему. Он уселся рядом с матерью, создав, так сказать, единый фронт родственного давления.
— Ну, Маша, — начал он задушевно, — давай без эмоций. Квартира твоей мамы — это, конечно, хорошо, но она большая, старая, много хлопот, а если подумать здраво… — он многозначительно перевёл взгляд на Антона.
Антон, насупившись, подхватил:
— Здраво — это значит продать. Рынок, говорят, сейчас хороший. Твоей маме купим отличную комнату, с ремонтом, ана остальные деньги… — он развёл руками, изображая безграничные возможности.
— Вот именно,— оживился Колька. — А на остальное можно дело открыть. Мне вот идея одна в голову пришла… Или дачу купить, общую. Чтобы всем вместе собираться, семьёй.
— Правильно, — закивала свекровь. — А то тут у вас теснота, а на даче — раздолье. И нам с Василичем уголок будет, мы свой дом дочке оставим, дачу утеплим, будем там жить, за огородом присмотрим.
Маша сидела, слушала этот удивительный разговор и чувствовала себя не хозяйкой и не женой, а каким-то посторонним лицом на совещании по распределению не принадлежащего ей имущества. Они уже делили, считали, планировали: продажа, деньги, комната, дача… Мамина квартира в их устах превращалась в стартовый капитал для какого-то общего, сомнительного предприятия, в котором ей, судя по всему, отводилась роль кассира и молчаливой участника.
И в этом гомоне корыстных голосов окончательно растворился последний призрачный намёк на то, что когда-то здесь, в этих стенах, жила просто семья.
Маша слушала всё это: планы про дачу, и рассуждения про общее дело, и даже слезливые причитания свекрови о том, как она, бедная, мечтала о внучатах в деревне, а не в этой каменной клетке. И что вы думаете? Она не чувствовала ни гнева, ни даже обиды, будто сдули пелену тумана, а под ней открылся обыкновенный, неприглядный двор, где каждый тащит в свою нору что плохо лежит.
Она молча встала, прошла в комнату к спящему Мишке.
— Ты куда? — крикнул вслед Антон, насупившись.
— Это не разговор. Иск в суд подан, мама просит признать меня и Мишку не приобретшими право пользования её квартирой. Я согласна с иском, мы ею не пользуемся, и не собирались. И регистрация была временной, у меня есть квартира.
Наступила тишина, потом свекровь взвыла:
— Да как она смеет? Я не позволю, мы все там будем, мы им покажем!
Маша улыбнулась:
- А я уже в суде была, иск уже признала, написала заявление об этом.
— Это… это же надо судиться, оспаривать, наймём адвоката.
— На какие шиши? — спросила Маша просто. — Ты же сам говорил: деньги считать надо, а адвокаты дорогие. И, между прочим, я, как ответчик, иск уже признала, нечего оспаривать.
— Ты что наделала? Ты против семьи, сама, своими руками, две трети квартиры отдала теще, отказалась.
— Нет, — поправила его Маша. — Я за свою маму и за себя, мама тоже моя семья, которая, кстати, мне эту квартиру организовала, не вы, а она. Вы пока только мое имущество, и мамино, делите. Так что можете продолжать совещание. Только, пожалуйста, потише, Мишка спит.
Она развернулась и ушла в комнату, закрыв дверь. А за дверью начался настоящий шабаш, но доносился он теперь как-то глухо, будто из другого подъезда.
Да, действительно, суд прошёл быстро и буднично. Машина мама говорила чётко, по делу. Маша, спрошенная судом, тихо подтвердила:
- Да, не проживали. Да, регистрация временная, для сада. Нет, общего хозяйства не вели.
Помощник прокурора что-то бубнил про законность требований. Представители паспортного стола не явились. Судья, женщина усталая, посмотрела на собранные бумаги, на спокойное лицо Маши, на выписку из домовой книги, где чёрным по белому значилось их с Мишкой постоянное место жительства.
Суд иск удовлетворил:
…В материалах дела сведений о том, что ответчики Маша и Миша когда-либо вселялась в спорное помещение и проживали в нем, не имеется, Маша и её сын постоянно зарегистрированы и проживают по адресу: …., в спорной квартире истец совместно с ответчиками не проживала и не проживает, расходы на коммунальные платежи и содержание квартиры ответчики не несут, стороны не ведут общего хозяйства, из пояснений истца и ответчика … следует, что временная регистрация была необходима для оформления /ребенка/ в образовательное учреждение по территориальной принадлежности, то есть регистрация ответчиков носила формальный характер и препятствует истцу в осуществлении прав для приватизации спорного жилого помещения.
После того скандала, на следующий день, вечером, Маша вернулась домой. В квартире было пусто и непривычно тихо: ни свекрови на кухне, ни брата Кольки на диване. Антон сидел в темноте, уставившись в стену.
— Ну, — сказал он хрипло, не оборачиваясь. — Поздравляю. Остались мы теперь ни с чем. Ты довольна?
Маша не ответила. Она сняла пальто, прошла на кухню, поставила чайник. За окном горели знакомые окна, шумел знакомый двор.
Тишина продержалась недолго. На следующее утро Антон, будто очнувшись от столбняка, начал возмущаться заново. Он встал на пути у Маши, которая собирала сына в садик.
– Поздравляю, – зашипел он, и голос его дрожал от бессильной злобы. – Остались мы теперь без всего. Ты свою семью разорила, понимаешь? Я тебя кормил, поил, кров над головой дал, а ты… ты змея подколодная, ни стыда, ни совести.
Он сыпал оскорблениями, и каждое слово, казалось, должно было больно ранить. Но Маша, к собственному удивлению, смотрела на это красное, искаженное злобой лицо и чувствовала брезгливость.
Когда Мишка был готов, она молча надела на него куртку, взяла за руку и, обойдя Антона, словно пустую коробку на проходе, вышла из квартиры. Весь день чувство брезгливости не оставляло ее. Вечером она оставила сына у своей мамы, вернулась домой, достала старый, пыльный чемодан Антона, который тот привёз с собой когда-то, аккуратно сложила в него его вещи. Затем поставила чемодан у входной двери.
Когда Антон, вернувшись «от друзей», увидел его, он остолбенел.
– Это что ещё такое?
– Это твои вещи, – сказала Маша, не поднимая на него глаз. – Ты прописан у своей мамы, вот и иди к ней. Здесь тебе больше жить не надо.
Последовали новые крики, угрозы, попытки вломиться в квартиру. Но Маша просто заперлась с Мишкой, на звонки в дверь не отвечала.
Потом, конечно, начались попытки «помириться»: звонила свекровь, голос её теперь был до тошноты сладок.
– Машенька, родная, да что же это вы между собой? Он же любит тебя, ребёнка любит. Надо помириться.
Звонил брат Колька, пытаясь шутить:
– Маша, да ладно вам, семейная ссора по глупости. Антон без тебя тут страдает, домой хочет.
Приходил и сам Антон – уже не буйный, а притихший, с виноватым видом, стучал в дверь, говорил в щель:
– Маша, давай поговорим. Я всё осознал, открой.
Но Маша не открывала. Она понимала, что он осознал не свою вину, а то, что лёгкая, сытая жизнь в её квартире с проходным двором для родни закончилась.
Через неделю она подала заявление на развод и алименты, без дележа – делить-то было нечего. Её квартира оставалась у неё, на сына он не претендовал. Зато в квартире наступила тишина, полное отсутствие гостей, так что денег ей теперь на все хватало.
*имена взяты произвольно, совпадения событий случайны. Юридическая часть взята из:
Решение от 16 сентября 2025 г. по делу № 2-4721/2025 , Свердловский районный суд г. Красноярска (Красноярский край)