На кухне царил полумрак, светильник на стене озарял небольшое пространство над столом. В комнате за стенкой тихо сопел в кроватке ребенок, маленький Мишка. А на кухне шел тяжелый разговор, можно сказать, ссора между Антоном и его супругой Машей.
И разговор этот, надо отметить, носил не мирный, будничный характер, а был произведен на повышенных тонах, с элементами драмы и даже некоторого юридического диспута.
Сидели они, значит, за столом. Маша – с видом усталым и отрешенным, как человек, который уже все для себя решил и только ожидает формальностей. Антон же, напротив, находился в состоянии сильнейшего душевного волнения, даже возмущения.
– Твоя мать что, – начал он, ударив ладонью по столу так, что ложки звякнули, – с ума, что ли, спятила? Это же форменный грабеж среди бела дня. Мы тут, можно сказать, в тесноте ютимся. И вдруг – такое издевательство над родной семьей.
Маша вздохнула, посмотрела в окно, где дождь стучал по карнизу, и проговорила тихо, но отчетливо:
– Мы тут живем, это верно. Я и Мишка прописаны тут, а ты, Антон, у своей мамы прописан. Помнишь, сам говорил: «Пусть будет у меня своя прописка, мужская, независимая». Вот она у тебя и есть, независимая. А мама моя квартиру свою приватизирует, имеет право.
– Какое еще право? – возопил Антон, и лицо его приняло выражение глубокой, почти государственной обиды. – Я тут не просто так проживаю, я ремонт делал – унитаз поменял.
- Который твои же гости и разбили.
- Да, я тут гостей принимал! Я тут, можно сказать, всю свою мужскую энергию вбухал! Мне по всем человеческим и семейным законам доля полагается в квартире, и сыну моему, Мишке, – тоже. Пусть не тут¸ так у тещи. А она, понимаешь, в суд собралась, чтобы вас «утратившими» признали! Это как? Это нас, что ли, в никуда? На улицу?
– Никуда мы не денемся, – отозвалась Маша всё тем же ровным, казенным голосом. – Будем жить, как жили, в моей квартире, а в той квартире мама была и будет полной хозяйкой. Ни ты, ни Миша к маминой квартире отношения не имеете, впрочем, и я тоже, она отказалась от этой квартиры, чтобы она мне досталась.
Тут Антон вскочил, будто его током ударило. Он прошелся по кухне, жестикулируя.
– Так не пойдет, не по-семейному это. Ты передай своей маме – пусть действует по-хорошему, семейно. Квартиру приватизирует и доли выделяет тебе и Мише. Потом можно будет продать, вопрос решить цивилизованно. Твоей маме – хорошую комнату, в приличном районе, в коммунальной квартире. А остальное… – он запнулся, но мысль его витала в воздухе, плотная и денежная, – остальное можно в дело вложить: жилье наше это продать и купить побольше или дачку приобрести.
Маша слушала этот монолог и вдруг, с необыкновенной ясностью, словно пелена с глаз упала, поняла не только смысл сказанного, но и все те несказанные планы, что копошились за ним. Увидела она не возмущенного супруга, а расчетливого дельца. И услышала она в его голосе не заботу о семье, а звон монет, шуршание бумажных денег.
Именно в этот момент, собственно, наша основная история и началась. А всё, что было до этого – и свадьба, и квартира, и паломничество многочисленной родни – было лишь долгим и шумным прологом к этому нехитрому, но очень красноречивому диалогу на тесной кухне.
А вначале, надо сказать, всё складывалось как по нотам. Жили молодые, не тужили. Квартира Маши, доставшаяся ей от бабушки, была хоть и небольшой (две отдельных комнаты и одна проходная), но уютной. Антон, можно сказать, вошел в дом как законный хозяин, сразу диван под себя приспособил, и телевизор на спортивный канал настроил.
Первые тревожные звоночки, по правде говоря, прозвенели довольно скоро. Не успели молодые свадебный торт доесть, как явился первый гость, брат Антона, Колька, с потёртым рюкзаком.
— Здрасьте, — говорит, на пороге переминаясь. —Я к вам, Антоша, на денёк, в городе дела. Устроите?
Антон, натура широкая, только руками развёл:
— Да ты чего, родной, проходи, располагайся. Маша, поставь чайник, да колбаски нарежь, что в холодильнике, и супчику с картошечкой организуй.
Маша, воспитанная в правилах гостеприимства, покорно пошла резать колбасу, резать суп, чистить и жарить картошечку. А Колька расположился в маленькой комнате на денёк… на три… на неделю… Сидел на кухне, чай пил, обеды ел, про жизнь рассказывал. И каждый вечер спрашивал:
— Антон, а чего это у вас, брат, холодильник-то такой пустой? Надо бы закупиться. А то, понимаешь, не по-хозяйски как-то, гость у вас.
Антон тут же кивал, солидно так:
— Верно, брат, подмечаешь. Маша, т сходи завтра, докупи чего, чтобы у человека выбор был.
И вот Кольку только проводили, как звонок в дверь: на пороге тётя Зина, сестра Антонова отца, с авоськами.
— Ой, родные, — говорит, — простите Христа ради, что без предупреждения. Я к вам на пару суток. У меня в поликлинике талон, а ехать некуда. Вы же не бросите?
Куда деваться? Пустили. Тётя Зина оказалась дамой энергичной. Вечерами сидела с Антоном на кухне, поучала его:
— Вот, — говорит, — племянник, давай поговорим по душам. Жена у тебя, конечно, молодец. Но, чувствую я, характер у неё слишком самостоятельный, квартира-то её. Ты смотри, не давай ей волю, а то забудет, кто в доме мужчина.
Антон, подвыпив чаю, мрачнел и согласно мычал.
Ну, а потом пошло-поехало. То дядя из деревни заскочит «на огонёк», то знакомая какая-нибудь дальняя «проездом». И все они не гости, а свои, кровные, родные, все с лёгкостью располагались на ночь, оставляли после себя горы немытой посуды и ощущение, будто в доме прошёл ураган, а не родственники.
Маша однажды, в сердцах, проговорилась:
— Антон, ну сколько можно? Я устала. Как на вокзале живём.
Антон посмотрел на неё с искренним недоумением:
— Да ты чего, Маша? Это же родня, не чужие люди. Отказать — позор на всю округу. Ты не думай об этом. Гости — это хорошо. Это значит, меня уважают. Дом мой — полная чаша.
Потом родился Мишка. И что вы думаете? Родню как ветром сдуло. Звонки почти прекратились. Свекровь, правда, навестила разок, посмотрела на внука, вздохнула.
— Ну, ребёнок как ребёнок. Только что-то на тебя, Маша, не похож, весь в Антона, наша порода.
И уехала, больше не беспокоясь. Видимо, решила, что с младенцем хлопот прибавится, а угощать и обслуживать её теперь будет некому.
Но на смену гостям пришла другая напасть: денег стало катастрофически не хватать. И Антон, как глава семьи, стал проявлять беспокойство.
Сидит, бывало, с блокнотом.
— Маша, — говорит, — давай подсчитаем. Вот молоко. Зачем ему такое дорогое покупать? Вот памперсы. Может, пореже менять? Или на марлю перейти, как в наше время? Экономия.
Маша молчала. Она была слишком уставшей, чтобы спорить, просто хотела тишины и выспаться, да еще не хотела слышать по вечерам чужие голоса на кухне и утром. Но эта простая мечта, как выяснилось, была самой несбыточной в её новом семейном положении.
- Что ты считаешь? Я буду кормить твоих родственников, а родной сын будет без молока? С ума сошел? Урезаем финансирование гостей, со своим пусть едут, понимать должны.
Вот запас гостей и иссяк на период младенчества ребенка.
Шло время, сынишка рос, и встал вопрос: в какой садик чадо определить? Антон, по семейной привычке, предложил вариант попроще.
— Пущай, — говорит, — с моей мамой в деревне поживет: свежий воздух, молоко парное. А мы тут, в городе, спокойно поработаем, денег поднакопим. Заберем перед школой, будем в отпуск к ним ездить, да раз в месяц навещать.
Но Маша вдруг обнаружила в себе некую твердость.
— Нет, — сказала она. — В деревне поликлиники хорошей нет и садика никакого. Я присмотрела отличный, рядом с моей работой, и с моей мамой рядом.
Тут, конечно, поднялся невообразимый галдеж. Свекровь, узнав, немедленно ворвалась в квартиру, будто кавалерия.
— Как это — в садик? — закричала она, тыча пальцем в пространство. — Я что, не бабушка? Я что, не посижу? В деревне у меня полный двор зверья, ребенку раздолье. Побегает до школы, летом речка, зимой санки. А вы его в городе мучить будете.
Антон мрачно поддерживал:
— Мать права, это неправильно.
Но Маша, к всеобщему удивлению, не сдалась.
— В садике, который я выбрала, есть логопед и бассейн. Там занятия будут, подготовка к школе с четырех лет – «Школа развития». А в деревне у мамы он в корыте будет плавать? Куры его читать научат?
- Мы без школ развития учились.
- Сейчас времена другие, программа сложная. К школе ребенок должен уметь читать, да и так – много чего.
- Да его еще не возьмут в садик, по прописке надо.
- Мы с Мишей временно зарегистрируемся у мамы, на срок. Так положено.
Слово «положено» подействовало магически. Свекровь зашипела, что-то про «законы, которые против семьи», но отступила. Антон пробурчал: «Ну, смотри там…» — но в глазах его мелькнул даже некий странный расчет, как выяснилось позже, он уже тогда прикидывал: раз Маша и Мишка будут больше у её мамы, значит, дома будет просторнее.
И действительно, простор наступил, только не для Маши.
Едва режим более-менее установился, как квартира снова наполнилась родственными гостями.
Свекровь, обосновавшись на кухне, вела непрерывный образовательный семинар.
— Ты, Маша, — говорила она, разливая чай по блюдечкам, — ребенка слишком нежишь. Садик этот с логопедом. У него что, язык не ворочается? Вон, Антон в три года уже полпогреба картошки один натаскал. А этот твой в бассейне булькается. В озере летом поплескался бы, и здорово. И суп ты варишь жидкий, мужчине налегать на мясо надо, а не на водичке сидеть.
Брат Антона, Колька, снова вернулся на диван, как на законную стоянку.
— У меня, — объяснял он, — дела тут, перспективные. А тут и брат, и поесть что дадут. Удобно.
Антон же обнаружил вдруг в себе неиссякаемый источник дел вне дома. Стоило Маше робко намекнуть:
- Антон, давай в субботу куда-нибудь с Мишкой сходим или вдвоем побудем, — как он тут же хватался за голову.
— Ах, ты знаешь, у Сереги гаража дверь заело, надо помочь
Или:
— Ой, я обещал отцу к ним съездить, дров нарубить!
Или просто:
— Устал я, Маша, на неделе вымотали. Давай тихонько дома посидим.
«Тихонько посидеть» означало, что он садился на кухню со своей матерью и братом, чтобы обсудить политику, цены и недальновидность жен, которые не ценят мужских трудов. Маша же оставалась в комнате с Мишкой, слушая, как за стеной льется чужая, бурная, самоуверенная жизнь, в которой для нее не было ни роли, ни места.
Квартира, когда-то бывшая ее тихой гаванью, теперь напоминала то ли постоялый двор, то ли штаб чужой армии, где она была в лучшем случае работником по кухне и по уходу за ребенком.