Сын Толя заболел в среду вечером. Температура тридцать девять. Лежал красный. Горячий. Капризничал. Воду просил каждые пять минут.
Я не спала всю ночь. Меняла компрессы. Давала лекарство. К двум ночи температура упала до тридцати восьми. Я обрадовалась. Прилегла рядом. Задремала на полчаса.
В пять утра проснулась от плача. Толя горел. Тридцать девять и два. Я снова дала лекарство. Обтёрла водой. Укрыла легко.
Утром позвонила на работу. Взяла больничный.
Влад (тридцать пять лет), мой муж, встал в семь. Позавтракал. Собрался на работу. Я сидела на кухне. Пила кофе. Еле держалась.
— Я сегодня вечером на концерт, — сказал он, наливая себе кофе. — Группа из Петербурга приезжает. Билеты три месяца назад брал.
Я посмотрела на него. Не поверила.
— Какой концерт? Толя болеет. Температура держится.
— Ну и что? Ты дома. Посидишь.
Я поставила чашку. Резко. Кофе расплескался.
— Я всю ночь не спала, Влад. Мне нужна помощь. Хотя бы сегодня вечером.
Он пожал плечами. Допил кофе. Поставил чашку в раковину.
— Завтра помогу. Сегодня концерт. Я так ждал. Билеты дорогие, три тысячи штука.
Я молчала. Смотрела на него. Ждала, что опомнится.
— Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно. Билеты пропадут.
Он вышел из квартиры. Хлопнула дверь.
Я осталась одна с больным ребёнком. Сын плакал. Звал папу. Спрашивал, куда он ушёл. Я сказала, что папа на работе. Толя затих. Попросил мультики.
Я включила телевизор. Сама села рядом. Глаза слипались. Хотелось спать. Но нельзя. Ребёнок болеет. Нужно следить.
Пыталась работать удалённо. Открыла ноутбук. Прочитала три письма. Не могла сосредоточиться. Толя звал каждые десять минут. То воды. То поправить одеяло. То подвинуть подушку.
Я закрыла ноутбук. Написала начальнику. Извинилась. Сказала, что ребёнок очень плох. Не могу работать. Она поняла.
После обеда Толя немного уснул. Наконец. Я сидела рядом. Держала его за руку. Устала. Злилась.
Вспомнила все моменты. Когда Влад «забывал» забрать ребёнка из сада. Я звонила с работы. Напоминала. Он говорил: «Совсем из головы вылетело». Я ехала сама. Опаздывала. Получала выговор от воспитательницы.
Когда уходил к друзьям в выходные. «Я устал за неделю, мне нужно расслабиться». Возвращался поздно. Довольный. А я сидела дома с ребёнком. Одна. Без передышки.
Когда говорил: «Устал на работе, не могу с ним играть». Ложился на диван. Листал телефон. Толя приносил машинки. Просил поиграть. Влад отмахивался: «Иди к маме».
А я оправдывала его. Говорила себе: работает. Устаёт. Мужчины такие. Им нужно своё время. Я же мать. Я справлюсь.
Но сейчас я видела правду. Он не хотел брать ответственность. Ребёнок для него — моя обязанность. Не наша. Моя.
Влад написал в шесть часов: «Еду на концерт. Будет весело. Ты как там?»
Я не ответила. Злилась.
В семь вечера Толе стало хуже. Температура подскочила до сорока. Он начал бредить. Звал каких-то зверей. Плакал. Я испугалась. Позвонила Владу. Не взял.
Набрала ещё раз. Сбросил.
Написала: «Срочно! Толе плохо! Температура сорок!»
Он ответил через двадцать минут: «Концерт начался. Потом позвоню».
Я снова вызвала скорую. Приехали. Сделали укол. Сказали вызывать, если будет хуже. Спросили: «Муж где?» Я соврала: «На работе задержался».
Ребёнок уснул только к девяти вечера. Я сидела рядом. Плакала. Устала. Зла была. На него. На себя. На всю ситуацию.
В голове крутилось одно: он сейчас развлекается. Слушает музыку. Танцует. Веселится с друзьями. Смеётся. А его сын лежит с температурой сорок. Бредит. И мать этого сына сидит одна. Вызывает скорую. Надеется, что станет лучше.
И ему плевать. Концерт важнее.
Я поняла: всё. Кончено.
Когда Толя уснул, я встала. Пошла в спальню. Включила свет. Открыла шкаф. Смотрела на его вещи. Рубашки. Джинсы. Куртки. Всё висело аккуратно.
Достала чемодан. Большой, чёрный. Он ездил с ним в командировки. Положила чемодан на кровать. Открыла. Начала складывать.
Рубашки. Комкала. Швыряла. Синяя. Белая. Серая. Джинсы. Два свитера. Куртка зимняя. Куртка осенняя. Кроссовки. Ботинки. Тапки. Всё подряд. Мне было всё равно, как это лежит. Лишь бы влезло.
Чемодан наполнялся. Тяжелел. Я злилась всё больше. С каждой вещью. Эту рубашку гладила перед его собеседованием. Эти джинсы покупала на день рождения. Эту куртку выбирали вместе.
А он выбрал концерт. Вместо сына.
Потом зашла в ванную. Включила свет. Посмотрела на полки. Всё положила в пакет. Завязала. Туго.
Вынесла чемодан в прихожую. Тяжело. Тащила по полу. Не поднимала. Поставила у двери. Поставила пакет сверху. Хорошо. Готово.
Позвонила маме. Попросила приехать. Посидеть с Толей полчаса. Час максимум.
— Что случилось? — спросила мама. — Голос какой-то странный.
— Потом расскажу. Приезжай, пожалуйста.
— Еду.
Мама приехала через двадцать минут. Позвонила в дверь тихо. Я открыла. Она вошла. Увидела чемодан у двери.
— Ты куда? — спросила она тихо.
— Ненадолго. Скоро вернусь. Толя спит. Температура спала. Тридцать восемь. Если что — позвони сразу.
— Катя, что происходит? Чей чемодан?
— Мам, потом. Ладно? Я быстро.
Мама кивнула. Обняла меня.
Я переоделась. Собрала сумку. Взяла ключи. Взяла чемодан. Тяжёлый. Еле подняла.
Я поехала к его матери. Она жила в соседнем районе. В доме на первом этаже. Ехала двадцать минут. Всю дорогу молчала. Таксист пытался заговорить. Я не отвечала.
Подъехали. Я вытащила чемодан. Тяжело. Донесла до подъезда. Позвонила в дверь. Открыла свекровь. Удивилась.
— Катя? Что случилось? Почему так поздно?
— Здравствуйте, Елена Петровна. Вот. Вещи Влада. Заберите.
Я втолкнула чемодан в коридор. Поставила пакет сверху. Развернулась уходить.
— Подожди! Что? Почему? Что произошло?
Я остановилась. Обернулась.
— Ваш сын больше не живёт со мной. Пусть живёт у вас.
— Но почему? Вы поругались? Катя, не горячись. Все ссорятся. Пойдём, чай попьём, поговорим.
— Не поругались. Я поняла, что мне не нужен человек, которому концерт важнее больного ребёнка.
Свекровь растерялась.
— Какой концерт?
— Спросите у сына. Всего доброго.
Я развернулась. Ушла. Спустилась по ступенькам. Села в машину. Таксист посмотрел на меня.
— Домой? — спросил он.
— Да.
Приехала домой. Мама всё ещё сидела у Толи. Ребёнок спал. Температура спала. Мама измерила пять минут назад.
— Всё нормально? — спросила мама. — Ты куда ездила?
— Потом расскажу. Спасибо, что приехала.
Мама обняла меня. Ушла.
Я села в кресло. Включила телефон. Начала искать адвоката. Нашла троих. Записала номера. Завтра позвоню.
Потом встала. Подошла к входной двери. Поставила цепочку. Задвинула все защёлки. Верхнюю. Нижнюю. Села обратно. Ждала. Смотрела на часы. Десять вечера. Одиннадцать скоро.
Влад вернулся в одиннадцать вечера. Весёлый. Довольный. Ключ провернулся. Дверь открылась на пару сантиметров. Цепочка. Он дёрнул. Не открылось.
— Катя? Открой, — позвал он. — Что за шутки?
Я подошла. Встала в проёме. Не снимала цепочку. Смотрела на него сквозь щель.
— Почему цепочка? — спросил он. — Открой нормально. Я устал.
— Потому что ты здесь больше не живёшь.
Он замер.
— Что? Катя, ты чего несёшь?
— Ты больше здесь не живёшь. Твои вещи у мамы. Адрес знаешь.
— Катя, ты чего? Из-за концерта? Серьёзно? Ты совсем?
— Не из-за концерта. Из-за того, что ты выбрал концерт, когда твой сын лежал с температурой сорок. Когда звонила тебе. А ты развлекался.
— Ну подумаешь! Дети болеют! Ты сама справилась! Кать, ну давай поговорим. Я виноват, согласен. Прости. Я не подумал. Дай мне шанс всё исправить.
— Поздно.
— Как поздно? Мы семья! У нас ребёнок! Ты не можешь так взять и...
— Были семьёй. До сегодняшнего дня. До того, как ты выбрал концерт вместо сына.
— Ты не можешь меня выгнать из-за одной ошибки! Все ошибаются!
— Могу. И выгнала. Завтра подам на развод.
Он попытался войти. Толкнул дверь плечом. Я не пустила. Упёрлась всем телом. Дверь держалась.
— Катя, не надо! Я исправлюсь! Больше не буду! Клянусь! Дай ещё один шанс!
— Слишком поздно исправляться. Надо было думать раньше. Иди к маме.
Он стоял на лестнице. Пытался что-то сказать. Слов не находил.
Я закрыла дверь. Повернула ключ.
Он ещё стоял за дверью минут десять. Звонил. Стучал. Кричал что-то. Я не открывала. Не отвечала.
Потом услышала шаги. Он ушёл. Наконец.
Я вернулась в комнату к сыну. Прилегла рядом. Обняла его. Он сонно прижался ко мне.
— Мама, — прошептал он.
— Я здесь, малыш.
— А где папа? Он придёт?
— Папа уехал. Но мы справимся. Вдвоём. Ты и я.
Через два дня температура спала до нормы. Ребёнок пошёл на поправку. Стал просить поиграть. Собирал конструктор. Я сидела рядом. Помогала.
Влад звонил всё это время. Писал длинные сообщения. Извинялся. Клялся. Обещал измениться. Говорил, что понял свою ошибку.
Я не отвечала. Удалила переписку.
Через два дня вызвала мастера. Поменяла замок на входной двери. Он работал час. Поставил новый. Дал три ключа. Ключи оставила только у себя и у мамы. Третий спрятала.
Мы развелись. Влад приходит теперь по расписанию. Четыре раза в месяц. Суббота и воскресенье. Толя радуется ему. Бежит навстречу. Я не мешаю. Передаю ребёнка. Ухожу.
Но жить вместе мы больше не будем. Никогда.
Он спросил недавно, есть ли шанс вернуться. Пришёл забирать Толяа. Задержался в дверях.
— Нет, — ответила я. — Не спрашивай больше.
— Почему? Я исправился. Хожу на встречи. Играю с ним. Покупаю игрушки. Делаю всё правильно.
— Потому что ты исправился только после того, как потерял семью. А надо было думать раньше. Когда сын лежал с температурой, а ты пел песни на концерте.
Он ушёл. Больше не спрашивал. Обиделся.
Теперь он образцовый папа. По расписанию. Четыре раза в месяц. Приносит игрушки. Водит в парк. Играет четыре часа. Потом возвращает. Уходит.
Толя спрашивает иногда: «Мама, а почему папа не живёт с нами?» Я отвечаю: «Потому что так лучше. Для всех». Он кивает. Не настаивает.
А я живу нормально. Сын здоров. Никто не игнорирует мои звонки. Никто не выбирает концерты вместо ребёнка.
Иногда подруги говорят: «Может, зря? Он исправился». Я молчу.
Они не знают, каково это. Я сделала правильно. И не жалею.