Часть 2
Начало здесь
Он бежал по лесной тропе, освещая путь дрожащим фонарём. Ветки хлестали по лицу, спотыкался о корни. Орал её имя, пока голос не охрип.
Лес молчал.
Час. Два. Он обшарил все знакомые места — старую вырубку, поляну с земляникой, тропу к болоту. Нигде.
И тут он вспомнил. Речка.
Побежал туда, продираясь сквозь кусты. Вышел на берег. Луна отражалась в воде — дрожащая, серебристая.
И увидел её.
Маша сидела на том самом месте, где они рыбачили. Обхватила колени руками, качалась взад-вперёд. Босые ноги в воде. Она не плакала. Просто сидела, глядя в темноту.
— Маша, — он сделал шаг.
Она вздрогнула, отшатнулась.
— Н-не подходи, — голос дрожал. — Н-не надо.
Василий остановился. Опустил фонарь. Руки тряслись.
— Прости, — сказал он хрипло. — Маша, прости меня. Я… я не хотел. Я…
Голос сорвался. Он опустился на колени прямо на траву. Закрыл лицо руками.
— Я думал, что справлюсь, — говорил он сквозь пальцы. — Думал, что смогу не пить. Но я слабый. Я всегда был слабым. Когда Вера умерла, я не выдержал. Я сбежал в бутылку, потому что там не больно.
Он дышал прерывисто, тяжело.
— Ты приехала, и я подумал: "Вот он, шанс. Последний". Я хотел быть хорошим дедом. Хотел доделать карусель, хотел… хотел, чтобы ты не боялась меня.
Он поднял голову. Лицо мокрое — то ли от пота, то ли от слёз.
— Но я сорвался. Я не выдержал. И ты убежала, и я понял: я потерял тебя. Как потерял Веру. Как потерял Ирину. Я теряю всех, кого люблю, потому что я проклятый пьяница, который не может справиться сам с собой!
Он бил кулаком по земле, по грязи.
Маша смотрела на него. Видела деда — сломленного, отчаявшегося, настоящего.
И медленно встала.
Подошла к нему.
Села рядом.
— Д-дедушка, — сказала она тихо. — Я т-тоже б-боюсь.
Он поднял голову.
— Я б-боюсь, что м-меня б-бросят, — продолжала она. — Папа б-бросил. Мама в к-командировках. Я н-никому н-не нужна. Я т-только м-мешаю.
Она сжала кулачки.
— И я з-заикаюсь. П-потому что б-боюсь. В-всегда. А т-тут, с т-тобой, я п-перестала б-бояться. П-потому что т-ты меня н-не бросил. Т-ты со м-мной р-работал. Т-ты делал к-карусель. Для м-меня.
Она посмотрела ему в глаза.
— И я х-хочу, ч-чтобы т-ты не б-боялся. Ч-чтобы т-ты не п-пил. П-потому что т-ты м-мне н-нужен.
Василий смотрел на неё — на эту маленькую девочку с косичками, с серыми глазами, с заиканием, которая сидела рядом с пьяницей и говорила, что он ей нужен.
И что-то внутри него сломалось. Окончательно.
Он обнял её. Прижал к себе — осторожно, бережно. Она обняла его за шею.
— Прости, — прошептал он в её волосы. — Прости, моя хорошая. Я больше не буду. Клянусь. Клянусь Верой. Клянусь тобой. Я больше не прикоснусь к бутылке. Никогда.
Они сидели так, пока небо на востоке не начало светлеть.
Утро было тихим. Они шли обратно через лес, держась за руки. Солнце поднималось, птицы пели. Пахло сосной и утренней росой.
Дома Василий вымел осколки, помыл пол. Приготовил завтрак — яичницу с хлебом, чай. Они ели молча.
— Дедушка, — сказала Маша. — А т-ты п-правда б-больше не б-будешь?
Он кивнул.
— Правда. Я дал слово. А слово деда — это святое.
Она улыбнулась.
После завтрака они пошли в сарай.
***
Следующие недели были другими. Будто что-то переключилось внутри Василия. Он работал над каруселью с остервенением — вырезал третью лошадку, шлифовал, красил. Руки болели к вечеру, но он не останавливался.
Маша помогала. Они говорили — он рассказывал про инструменты, про дерево, про то, как отличить липу от берёзы, как лучше держать стамеску. Она слушала, запоминала. Заикание уходило — она говорила всё свободнее.
Однажды вечером, когда они работали в сарае, она сказала:
— Дедушка, а почему у тебя шрам на пальце?
Он посмотрел на свою руку — на глубокий шрам на большом пальце.
— Стамеска соскользнула, — сказал он. — Двадцать лет назад, когда делал колыбель для Ирины. Вера тогда ругалась, что я неаккуратный. Зашила сама — мы тогда в деревне жили, до больницы далеко. Руки у неё золотые были.
Он улыбнулся.
— Она всегда говорила: "Вась, у тебя руки — чудо. Ты можешь что угодно сделать". И я делал. Для неё. Для дома. Для семьи.
Он погладил шрам.
— А потом она умерла, и руки стали не нужны. Я их в бутылку спрятал.
Маша взяла его руку в свои маленькие ладошки.
— Теперь они нужны, — сказала она. Без заикания. — Карусель доделать.
Василий посмотрел на неё. И кивнул.
В начале августа случилось чудо.
Они работали в сарае. Василий вырезал последние детали — гриву третьей лошадки. Маша шлифовала основание. Было жарко, пахло сосновой стружкой и краской.
— Дедушка, передай, пожалуйста, наждачку, — сказала Маша.
Он протянул. Замер.
— Ты… ты не заикалась.
Она моргнула.
— Что?
— Ты сейчас сказала без заикания. "Передай, пожалуйста, наждачку". Без единого запинки.
Маша открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Я… я не заикалась?
— Нет.
Она засмеялась. Звонко, радостно. Василий засмеялся тоже — впервые за три года. Грудной, настоящий смех.
Они обнялись, кружились по сараю, смеясь и плача одновременно.
— Я не заикаюсь! — кричала Маша. — Дедушка, я не заикаюсь!
— Моя умница, — говорил он, гладя её по голове. — Моя хорошая. Ты справилась.
Она справилась. И он справился.
***
Двадцатого августа карусель была готова.
Они вынесли её во двор. Три лошадки, белая, рыжая, чёрная, застыли в прыжке. Гривы развеваются, копыта сверкают. На полу-основании — яркие краски, узоры. И надпись: "Для Маши. С любовью. Дед Василий".
Василий поставил карусель на траву, раскрутил.
— Садись, — сказал он.
Маша забралась на белую лошадку. Дед толкнул карусель. Она поехала — медленно, плавно. Лошадки скакали, Маша смеялась. Волосы развевались на ветру.
Василий стоял рядом, смотрел. И улыбался. Впервые за три года — по-настоящему счастливо.
— Вера, — прошептал он. — Видишь? Я доделал. Все-таки доделал.
***
В конце августа приехала Ирина.
Она вышла из машины — в деловом костюме, с папкой документов под мышкой. Остановилась у калитки, замерла.
Огород — ровные грядки, зелень. Дом — свежевыкрашенные ставни, чистые окна. Во дворе — деревянная карусель, на которой сидит Маша и смеётся.
А дед подстриженный, побритый, в чистой рубашке, толкает карусель.
— Папа? — позвала Ирина негромко.
Василий обернулся. Подошёл.
— Здравствуй, дочка.
Она смотрела на него — не веря.
— Ты… ты не пьёшь?
— Больше месяца, — сказал он просто. — Дал слово Маше. И себе. И Вере.
Ирина обняла его. Крепко. Он обнял в ответ.
— Прости меня, — сказала тихо. — Прости, что бросила тебя. Что не приезжала.
— Я сам виноват, — ответил он. — Я сам себя бросил. Но Маша вернула меня.
Они сели за стол. Маша рассказывала про лето — про огород, про карусель, про рыбалку, про то, как дед научил её резать по дереву. Говорила свободно, без запинок. Ирина слушала, вытирала слёзы.
— Дочка, ты… ты не заикаешься, — сказала она.
— Не заикаюсь, — улыбнулась Маша. — Дедушка вылечил.
Ирина посмотрела на отца.
— Спасибо, — еле слышно произнесла она.
Он кивнул.
***
Вечером, когда собирали вещи, Маша вышла на крыльцо. Дед сидел на ступеньках, курил. Последнюю сигарету — решил бросить и это.
Она села рядом.
— Дедушка, — сказала она. — А я приеду ещё?
— Конечно, — ответил он. — На все каникулы. И летом, и зимой. Когда захочешь.
Она молчала. Потом:
— Дедушка, ты только меня дождись, не умирай. Ты мне нужен.
Он обнял её.
— Что ты, моя хорошая, — сказал он тепло. — Я теперь буду жить долго. Я ещё на твоей свадьбе погулять должен. И правнуков понянчить. И ещё сто каруселей тебе сделать.
Она засмеялась сквозь слёзы.
— Сто не надо. Одна — самая лучшая.
— Тогда сделаю качели, — пообещал он. — К следующему лету. Большие, чтоб до неба доставали.
Они сидели, обнявшись. Солнце садилось за деревьями. Пахло вечером, скошенной травой, дымом из труб.
— Я тебя люблю, дедушка, — прошептала Маша.
— И я тебя, внученька, — ответил он. — Больше всего на свете.
***
Утром Ирина увозила Машу. Дед стоял у калитки, махал рукой. Маша высунулась из окна, махала в ответ. В кармане куртки она сжимала деревянную лошадку — ту самую, первую, с которой всё началось. Дед вырезал её отдельно, подарил на прощание.
— Чтоб помнила, — сказал он. — И приезжала.
Машина развернулась, поехала. Дед смотрел вслед, пока не скрылась за поворотом.
Потом вернулся в дом. Сел за стол. Достал лист бумаги, карандаш. Начал рисовать качели.
ЭПИЛОГ
Маша звонила деду каждый вечер. Рассказывала про школу, про новых друзей, про то, что заикание больше не возвращается. Он слушал, рассказывал про деревню, про снег, про то, что мастерит качели в сарае.
— Доделаю к лету, — обещал он. — Будут самые высокие в деревне.
— Я приеду на майские праздники, — говорила она. — Помогу красить.
— Приезжай, — отвечал он. — Жду.
И он ждал. Всё время, терпеливо. Он бросил курить. Ходил к Петру, но не пить — чай пить, в шахматы играть. Начал ходить в сельский клуб, помогал чинить сцену. Встретил там вдову Анну — она тоже резчик, только по кости. Разговорились.
Жизнь вернулась.
Василий просыпался по утрам с мыслью: "Маша приедет. Надо доделать качели. Надо починить забор. Надо жить".
И он жил.
В кармане рубашки он носил фотографию — Маша на карусели, смеётся. Он сделал этот снимок в последний день перед отъездом.
Когда становилось трудно, а бывало, он доставал фото, смотрел.
И вспоминал её слова: "Ты мне нужен".
И ему хватало сил.
***
— Дедушка! — кричала Маша, выбегая из машины. — Я приехала!
Василий стоял у калитки. Побритый, в новой рубашке. На десять лет моложе, чем прошлым летом.
— Внученька! — он подхватил её на руки, закружил.
Она смеялась, обнимала его за шею.
— Качели готовы? — спросила она.
— Готовы, — кивнул он. — Пойдём, покажу.
Они пошли во двор, держась за руки.
На старом дубе висели качели — деревянные, резные, с узорами. Красные, жёлтые, синие.
Маша ахнула.
— Красота!
— Садись, — сказал дед. — Полетели.
Она села. Он раскачал. Качели взлетели — высоко, к облакам. Маша кричала от восторга.
Василий стоял внизу, смотрел. И улыбался.
Вот оно, настоящее чудо. Когда два сломленных человека находят друг друга. Когда старик получает второй шанс. Когда девочка узнаёт, что такое безусловная любовь.
Когда они спасают друг друга.
И остаются вместе. Навсегда.
КОНЕЦ
Спасибо всем, кто дочитал этот рассказ до конца.
Буду благодарна за ваши лайки, комментарии и пожелания.
Читайте также:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на канал. Вас ждут новые увлекательные истории!
До встречи!