Татьяна стояла у плиты, помешивая овсянку, которая булькала так же лениво, как текли мысли в ее голове этим серым вторничным утром. На часах было восемь тридцать. Сын, Данька, уже убежал в школу, забыв сменку, но возвращаться — плохая примета, поэтому Татьяна просто махнула рукой. Пусть хоть в носках ходит, лишь бы учился.
В замке заскрежетал ключ. Татьяна даже не обернулась. Она знала этот звук наизусть: сначала два оборота влево, потом чуть на себя, и рывок. Иначе дверь заедало. Толик, ее законный супруг, боролся с этим замком уже пять лет, обещая починить его «как только, так сразу», но это мифическое время всё никак не наступало.
Дверь наконец поддалась, и в коридор ввалился Толик. Выглядел он так, будто не сутки отсидел в будке охраны на складе сантехники, а разгрузил вручную вагон угля.
— Тань, ну ты хоть бы встречала, что ли... — пробурчал он, стягивая с себя форменную куртку. — Смена — ад. Просто ад.
Татьяна выключила газ под кашей и обернулась. Муж стоял в коридоре, одной ногой пытаясь стянуть ботинок с другой, чтобы не нагибаться. Пузо, обтянутое несвежей футболкой, мешало ему совершать резкие маневры.
— Что, опять Петрович кроссворды спрятал? — спросила она без злобы, скорее с привычной усталостью.
— Да при чем тут кроссворды! — Толик наконец победил ботинок и прошаркал на кухню. — Шлагбаум заклинило в три ночи. Представляешь? Дождь хлещет, ветер, а я должен выходить и вручную эту палку поднимать, чтобы фура с унитазами проехала. Я весь промок! Спину ломит, хвост отваливается.
Он плюхнулся на табурет, который жалобно скрипнул под его весом.
— Чай налей, мать. И бутерброд давай. С колбасой. Только не той, дешевой, а сервелат достань, я видел, ты покупала.
Татьяна молча поставила перед ним чашку.
— Сервелат на праздник, Толь. Ешь докторскую.
— Вот так всегда, — вздохнул «страж ворот». — Работаешь, горбатишься, охраняешь народное достояние... А тебе даже колбасы нормальной жалеют. Я, между прочим, стратегический объект стерегу! Если кто через забор перелезет и ванну чугунную упрет? Кто отвечать будет? Анатолий Борисович!
Татьяна усмехнулась. Она прекрасно знала, что «стратегический объект» большую часть времени спит, прикрывшись газетой, а «горбатится» он только тогда, когда нужно добежать до ларька за сигаретами. Но иллюзии мужа разрушать не стала. Пусть чувствует себя героем.
— Ладно, герой, давай ешь и спать иди. Данька из школы в два придет, чтобы к этому времени ты уже прохрапелся.
Толик быстро запихнул в рот бутерброд, запил горячим чаем, громко прихлебывая, и поплелся в спальню. Через пять минут оттуда донесся звук, напоминающий работу сломанного трактора. Заснул.
Татьяна осталась одна. Тишина квартиры была ей приятна, но сегодня в воздухе висело какое-то странное напряжение. Словно перед грозой, хотя за окном светило бледное осеннее солнце. Она решила заняться уборкой — лучшее средство от дурных мыслей. Включила фоном какой-то сериал про красивую жизнь и принялась натирать зеркало в прихожей.
Звонок в дверь прозвучал резко, требовательно. Так звонят люди, которые уверены, что их ждут. Или те, кто пришел забирать долги.
На пороге стояла молодая женщина. Вернее, девица. Яркая, как попугай, с губами, накачанными до состояния «сейчас лопнут», и ресницами, которыми можно было создавать ветер в жаркий день.
— Вам кого? — спросила Татьяна, перекрывая собой проход.
Девица окинула Татьяну взглядом с ног до головы. В ее глазах читалась смесь брезгливости и торжества. Так смотрят победительницы конкурсов красоты на уборщиц, случайно попавших в кадр.
— Я к Анатолию, — заявила она голосом, полным звенящей уверенности. — И не делайте вид, что вы не понимаете, кто я.
— К Анатолию? — Татьяна вскинула бровь. — А он, простите, сейчас на аудиенции у Морфея. Спит то есть. А вы, собственно, по какому вопросу? Орифлейм? Свидетели Иеговы? Или перепись населения?
— Не паясничайте! — девица топнула ножкой в лаковом ботильоне. — Я Кристина. И я пришла, чтобы прекратить этот цирк. Я знаю, что вы его держите силой. Шантажируете детьми, давите на жалость. Но он вас не любит! Он любит меня!
Татьяна на секунду замерла. Внутри что-то ёкнуло, но не от боли, а от неожиданности. Потом пришло странное чувство... веселья? Нет, это было любопытство.
— Ах, Кристина... — протянула Татьяна, отступая на шаг и делая приглашающий жест. — Ну, раз вы Кристина, и раз у нас тут цирк, то проходите в первый ряд. Билеты, я так понимаю, вы уже купили.
Кристина, явно не ожидавшая такого приема, на секунду растерялась, но тут же собралась и гордо процокала в коридор.
— Я буду кратка, — начала она. — Толик — золотой человек. Он гений бизнеса, он акула! А вы заставляете его жить в этом... в этом... — она обвела рукой квартиру. — В этом болоте! Он мне все рассказывал. Как ему душно здесь. Как вы его пилите за каждую копейку, хотя он ворочает миллионами!
Татьяна поперхнулась воздухом. Она аккуратно присела напротив, подперла щеку кулаком и посмотрела на Кристину с нескрываемым интересом.
— Миллионами, говорите? — переспросила она. — И что же, он вам прямо так и сказал? Что он миллионер?
— Конечно! — глаза Кристины загорелись фанатичным блеском. — Он владелец крупной логистической компании! У него фуры по всей России ходят! Он мне показывал фото своего кабинета в Москва-Сити. Панорамные окна, кожаное кресло... А здесь он живет только из благородства! Сказал, что пока не купит вам квартиру и не обеспечит ребенка, совесть не позволяет ему уйти. Святой мужик!
Татьяна почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Кабинет в Сити. Ну, Толик... Ну, сказочник Андерсен. Фото кабинета он, видимо, сделал, когда ездил туда курьером подрабатывать три года назад, документы отвозил.
— Святой, — согласилась Татьяна. — Просто мученик. И что же вы предлагаете, Кристина?
— Я не предлагаю, я требую! — Кристина осмелела. — Отпустите его! Хватит тянуть из него жилы! Мы с ним уже всё решили. Он переезжает ко мне, а потом мы покупаем дом в Испании. А эту квартиру... — она снова огляделась, скривив нос. — Толик сказал, что оставит ее вам, так и быть. Хотя она, по сути, его. Он же ее купил?
— Купил, говорите? — Татьяна уже с трудом сдерживала смех. — Ну-ну.
В этот момент из коридора послышалось шарканье и тяжелое дыхание. Дверь кухни приоткрылась, и на пороге возник «акула бизнеса».
Толик был прекрасен в своей естественности. На нем были семейные трусы и майка-алкоголичка с пятном от кетчупа на животе. Волосы торчали дыбом, а на щеке отпечатался узор от подушки.
— Тань, чё бубнишь? — прохрипел он, щурясь от света. — Дай воды, сушняк долбит...
Он сделал шаг вперед, почесывая поясницу, и тут его взгляд сфокусировался на гостье.
Если бы в этот момент кто-то снимал кино, это был бы кадр года. Глаза Толика расширились до размеров чайных блюдец. Рот открылся, издав странный звук, похожий на кваканье. Он замер с поднятой для почесывания рукой, словно статуя «Охранник, узревший свой конец».
— К-к-кристина? — просипел он. Голос его дал петуха. — Ты... ты чего тут?
Кристина медленно поднялась со стула. Она смотрела на «владельца логистической империи» так, словно увидела, как принц превращается не просто в лягушку, а в кучу грязного белья.
— Толик? — прошептала она. — Это... это что за маскарад? Почему ты в таком виде? У тебя же сейчас совещание с китайскими партнерами!
Толик начал судорожно прикрывать живот руками, втягивая его в себя, но живот предательски вываливался обратно.
— Я... это... Крис, ты не так поняла... — заблеял он, пятясь назад в коридор.
Татьяна спокойно встала, подошла к холодильнику, достала пакет с молоком и налила себе в стакан. Сделала глоток, наблюдая за сценой с видом театрального критика.
— Ну что ты, Анатолий, — ласково сказала она. — Зачем врать даме? Она же к нам с открытым сердцем. Кристина, познакомьтесь с реальностью. Это любимые трусы вашего олигарха. А пятно от кетчупа — это, видимо, след от кровавой битвы с конкурентами. За сосиску.
— Молчи! — взвизгнул Толик, но в его голосе было больше паники, чем угрозы. — Кристина, пойдем выйдем! Я все объясню! Она сумасшедшая! Она меня опаивает чем-то!
— Стоять! — рявкнула Татьяна так, что Толик присел, а Кристина вздрогнула.
Татьяна поставила стакан на стол.
— Хватит балагана. Кристиночка, деточка, слушай сюда внимательно, потому что повторять я не буду. То, что ты видишь перед собой — это Анатолий Борисович, сорок два года. Должность: охранник третьей категории. График: сутки через трое. Зарплата: двадцать пять тысяч рублей чистыми, плюс премии, если поймает кого-нибудь, кто кабель ворует.
Кристина побледнела так, что слой тонального крема стал заметен еще сильнее.
— Это неправда... — прошептала она, глядя на Толика с надеждой. — Скажи, что это неправда! Скажи ей! Ты же директор! У тебя "Мерседес"!
— "Мерседес"? — переспросила Татьяна. — Так у нас "Лада Веста", и кредит за нее плачу я. Со своей зарплаты. Я, кстати, администратор в салоне красоты, а не безработная нахлебница, как он тебе, наверное, пел.
— Толя... — Кристина сделала шаг к нему, и в ее глазах начали наворачиваться слезы. — А квартира? Ты же сказал, она твоя! Что ты ее купил до брака! Что ты тут хозяин!
Татьяна рассмеялась.
— Хозяин он тут только пульта от телевизора, и то, когда я разрешаю. Квартира эта, милая моя, досталась мне от бабушки. Толик здесь прописан, каюсь, по глупости прописала, чтобы его в поликлинике принимали. Но собственник — я. Единоличный.
Толик, поняв, что отступать некуда, решил пойти в атаку. Глупую, бессмысленную атаку обреченного.
— Да пошли вы обе! — крикнул он, пытаясь придать себе гордый вид, что в трусах в горошек было крайне сложно. — Вы меня не цените! Я потенциал! Я просто жду своего часа! Кристина, не слушай ее! Это все временно! Я поднимусь! У меня есть бизнес-план!
Кристина смотрела на него, и в ее взгляде происходила мучительная переоценка ценностей. Мальдивы таяли, как дым. Шуба из соболя превращалась в пуховик с рынка. А «золотой мужчина» на глазах скукоживался до размеров обычного, помятого жизнью мужичка с пивным животиком.
— Ты... ты просто сторож? — спросила она тихо, и в голосе ее было столько разочарования, что даже Татьяне на секунду стало ее жаль. — Ты мне полгода врал? "Совещания", "переговоры"... А ты в будке сидел и кроссворды гадал?
— Не гадал, а решал! — обиделся Толик. — Это интеллектуальный труд!
— Козёл! — вдруг заорала Кристина. Она схватила со стола вазочку с сушками (единственное, что подвернулось под руку) и швырнула ее в «олигарха». Сушки разлетелись по кухне веселым салютом. — Ты мне жизнь испортил! Я всем подругам сказала, что выхожу замуж за бизнесмена! Что я теперь им скажу?! Что мой муж шлагбаум сторожит?!
— Кристина, успокойся! — Толик закрылся руками. — Я же люблю тебя! Душа-то у меня богатая!
— Душу свою в ломбард сдай! — выплюнула она. — Может, хоть на пиво хватит! Нищеброд! Врун!
Она развернулась, едва не подвернув ногу на своих ходулях, схватила сумочку и вылетела из кухни. Через секунду хлопнула входная дверь. Эхо разнеслось по подъезду.
На кухне воцарилась тишина. Толик стоял посреди рассыпанных сушек, переминаясь с ноги на ногу. Он искоса поглядел на жену. Татьяна невозмутимо допивала молоко.
— Ну, что, бизнесмен, — сказала она спокойно. — Инвесторы ушли. Акции обвалились. Дефолт.
— Тань... — заныл Толик, меняя тон на заискивающий. — Ну ты чего? Ну захотелось мужику почувствовать себя значимым. Ты ж меня пилишь постоянно, а она... она смотрела на меня как на бога! Понимаешь? Как на бога!
— Понимаю, — кивнула Татьяна. — Только боги обычно не тырят у жены деньги из кошелька на сигареты. Значит так, Толя. У тебя есть ровно полчаса.
— На что? — не понял он.
— На сборы. Чемодан на антресоли. Пакеты для мусора под раковиной. Собирай свои «богатства» и вали.
— Куда? — глаза Толика наполнились ужасом. — Тань, ты чего? Мне ж идти некуда! К маме в деревню? Там же козы и интернета нет!
— А ты бизнес-план напиши. Стартап запусти. «Козье молоко — путь к успеху». Мне все равно, Толя. Но чтобы духу твоего здесь не было до прихода Даньки. Я сыну скажу, что папа уехал в длительную командировку. На Северный полюс. Пингвинов охранять.
— Тань, не гони! Мы же пятнадцать лет... Сын же...
— Вот ради сына я это и делаю. Не хочу, чтобы он вырос и стал таким же... фантазером. Хватит. Я устала быть декорацией в твоем театре. Спектакль окончен, занавес. Иди, Толя.
Он опустил плечи, шмыгнул носом и побрел в спальню.
Татьяна слышала, как он открывает шкаф, как шуршат пакеты. Ей не было больно. Ей было легко. Словно она сбросила с плеч тяжелый рюкзак, который тащила в гору много лет, думая, что там ценный груз, а оказалось — камни.
Через двадцать минут Толик вышел в коридор. В руках у него была спортивная сумка (с которой он якобы ходил в спортзал, а на самом деле пил пиво в гаражах) и пакет с зимней курткой.
— Я ухожу, — сказал он трагично. — Но ты пожалеешь. Я докажу! Я поднимусь! Ты еще услышишь обо мне!
— Обязательно услышу, — кивнула Татьяна, открывая дверь. — Когда ты будешь звонить и просить денег в долг. Но я не дам. Всё, Толя. Давай.
Она подтолкнула его к выходу и закрыла дверь. Щелкнул замок. Тот самый, который заедал. В этот раз он закрылся идеально, с первого раза. Мягко и плавно.
«Надо же, — подумала Татьяна. — Сам починился. Или просто рука легкая стала».
Она вернулась на кухню. Взяла веник, начала сметать сушки. Одна сушка закатилась под холодильник. Татьяна встала на колени, чтобы достать ее, и вдруг рассмеялась.
Она сидела на полу, сжимая в руке сушку, и хохотала. Это был смех свободы. Смех женщины, которая наконец-то поняла, что одиночество — это не когда никого нет дома, а когда дома есть кто-то, кто заставляет тебя чувствовать себя одинокой.
Телефон на столе звякнул. Смс от сына: «Мам, я пятерку получил! По контрольной!».
Татьяна улыбнулась, вытирая выступившие от смеха слезы. Быстро набрала ответ: «Молодец! Беги домой. Закажем пиццу. Большую. С ветчиной и грибами. И колу. Сегодня можно».