Её крепость. Два этажа, вид на парк, мрамор, хрусталь. Крепость, построенная по чёткому, безупречному плану, в котором у каждой детали, включая живые, было своё точное место и функция.
Вероника Петровна никогда не любила запах детских присыпок и не понимала сюсюканья. Дети были стратегическим ресурсом. Первого сына, Сергея, она зачала, чтобы привязать к себе того красавца-дипломата, сына важных родителей. Не срослось — дипломат сбежал, но отступные и первая двушка в центре остались. Серёжу, трёхлетнего, отправила к бабушке. Видела его раз в год.
Анна появилась на свет ради нового мужа Вероники, желающего наследника. Но родилась девочка. Вероника, едва оправившись, тут же начала бомбардировать его: «Мы обязательно попробуем ещё раз». Пока он строил бизнес-империю, она выбила себе эту самую квартиру, счет в банке, а маленькую Анечку отправила в элитный пансион — «для формирования характера». Муж вскоре нашёл себе более сговорчивую женщину.
Максим, третий, был инструментом точечным и последним. Рождённый от старого, больного, но очень богатого вдовца, он должен был гарантировать ей всё состояние. Что и случилось. А непоседливый, крикливый Максимка в четыре года отправился в швейцарский интернат — «получить лучшее европейское образование».
Часы пробили семь. Ключ щёлкнул в замке. Вероника Петровна вздрогнула. В гостиную вошли они втроём. Совсем не теми, кем она их помнила — плачущими, цепляющимися, а потом молчаливыми и пустыми.
Сергей, сорок два года, в строгом офицерском пальто. Его глаза были как ледяная прорубь.
Анна, тридцать восемь, в дорогом, но мрачного цвета костюме. Её взгляд, когда-то искавший маму в каждой женщине, теперь был отполирован до холодного блеска, как лезвие.
Максим, самый младший, тридцать пять. Ни следа швейцарской беспечности. Взгляд исподлобья, руки в карманах кожанки. Самый опасный. Потому что самый обиженный.
— Мама, — сказал Сергей. Голос был ровным, без интонации. Это не было обращением. Это было констатацией биологического родства. — Мы пришли поговорить.
— Как вы вошли? — выдавила Вероника Петровна, цепляясь за спасительные формальности.
— Мы вошли в свою квартиру, — поправила Анна. Она прошлась по комнате, кончиками пальцев провела по спинке дивана, будто оценивая пыль. — В ту, что когда-то была оплачена деньгами, выделенными на мое содержание. Я провела аудит. Юридический и финансовый. Это увлекательно.
— Что вы себе позволяете? — старая привычка — переходить в атаку. — Я ваша мать!
— Мы не для сантиментов, — сказал Сергей, положив на стол папку. — Здесь три документа. Отказ от права пользования квартирой в нашу пользу. Распоряжение о переводе всех активов со счетов на общий, под наш контроль. И твоё добровольное согласие на переезд.
— Куда? — прошептала она.
— В очень хороный частный пансион, — улыбнулась Анна. Её улыбка была похожа на трещину в фарфоре. — Для пожилых. Там за тобой будут прекрасно ухаживать. Формировать характер на закате жизни. Ты же любила пансионы?
Вероника Петровна смотрела на их лица, ища хоть искру жалости, слабину. Она видела только отражение собственного расчёта, возвращённое ей, умноженное на три.
— Это… грабёж! Я вызову полицию! Я…
— Вызывай, — спокойно перебил Максим. — Ты думала, я в Швейцарии только горные лыжи осваивал? Я с двенадцати лет адвокатов изучал. Как отсудить у тебя всё. Каждая твоя сделка, каждая «оптимизация» — с нашим участием. Мы — живые доказательства твоего манипулятивного пути.
— Вы не сможете! Люди, общество… — она задыхалась.
— Какое общество? — Анна села напротив, скрестив ноги. — У тебя нет друзей. Есть знакомые, которые боятся твоего языка. Соседи, которые ненавидят твоё высокомерие. Ты сама выстроила вокруг себя вакуум. Идеальную среду для бесшумной операции.
Сергей открыл папку, протянул ручку.
— Мы не мстим, мама. Мы — завершаем твой проект. Ты создала нас как инструменты для получения благ. Логично, что эти блага теперь переходят в руки инструментов. Закон о наследовании, кстати, на нашей стороне. И мораль, как ни странно, тоже.
Её рука дрожала, отказываясь брать ручку. Она смотрела на них: на сурового солдата, на холодную деловую женщину, на циничного хищника. И вдруг, сквозь годы отчуждения, сквозь ледяную броню их глаз, она увидела. Увидела того маленького Серёжу, который не отпускал её подол, когда та приходила на час. Увидела Анечку, в идеальной форме пансиона, безуспешно машущую ей вслед платочком. Увидела Максимку, прижавшегося к стеклу машины, увозившей его в аэропорт.
Они всё помнили. Каждую секунду брошенности. И это было их оружием, которое она же им и дала.
Крепость, которую она строила всю жизнь, пала без единого выстрела. Её взяли изнутри. Её же гарнизоном.
Вероника Петровна взяла ручку. Её пальцы, когда-то так ловко подписывающие договоры и отказы, теперь с трудом обхватили её.
— Вы хоть иногда… будете навещать меня? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая детская, невыносимая нота, которую она так ненавидела.
Трое взрослых, абсолютно разных людей переглянусь. В их взгляде мелькнуло что-то общее, выстраданное. Не тепло. Не прощение. Просто понимание.
— Нет, — тихо, но чётко сказал Сергей за всех. — Мы выполнили свою функцию. Как и ты — свою.
И когда она подписала последнюю страницу, они ушли так же тихо, как и вошли. Забрав ключи. Оставив её в идеальной, выстроенной ей же самой, тишине.