Вера собирала вещи для переезда. На душе у неё было чернее самой чёрной майской грозовой тучи. Она не хотела уезжать из родного села в город, но была вынуждена это сделать. Муж Геннадий, каждый день что-нибудь да выкинет: то семена в едва оттаявшую землю побросать заставит, чтобы отчитаться раньше всех о завершении сева в колхозе, то вместо размеченных полей под рожь, ранней пшеницей засеет, то ещё какой фортель отчебучит. А в последнее время, частенько стал к бутылке прикладываться. Дядька его, председатель колхоза Гладков, у которого они жили, терпел, терпел, а потом велел собирать вещи и отправляться в город, к матери.
— Пускай она на твои закидоны любуется, раз нормального человека из тебя воспитать не смогла, а с меня хватит, — прокричал он в лицо племяннику, когда тот в очередной раз явился домой пьянее грязи.
Узнав о том, что мужа выдворяют из колхоза и из села, она ходила домой, к родителям. Просила, чтобы разрешили ей пожить пока у них.
— Мам, Валечка ещё совсем кроха, боюсь одна с ней не справлюсь. А тут ты с бабушкой, поможете если что и подскажете, — говорила она, комкая в руках платочек.
Отец было согласился, но мать оказалась непреклонной.
— Ты больше ничего не придумала? — говорила Мария строго глядя на дочь. — Мужика одного в город отправить, а самой тут остаться. Да он на другой день там найдёт себе другую. Это тебе не наша Иловка, тут полно девок, а там их пруд пруди. Не успеешь глазом моргнуть, как окажешься разведёнкой с ребёнком на руках. Нет, моя дорогая, куда иголка, туда и нитка.
Вера, низко наклонила голову слушая мать; по щекам у неё бежали слёзы.
— Не реви, — прикрикнула Мария. — Лучше пораскинь своими куриными мозгами. Из деревни этой проклятой уехать шанс выпал. Городской станешь, в квартире жить будешь, где всё тебе, что хочешь. И вода: кран поверни — бежит, и дрова не нужны, про печку даже вспоминать не надо. Тепло, светло, а она, дура, нос воротит. Отца не слушай, он в наших бабских делах ничего не смыслит. А я тебе плохого не пожелаю. Так что иди, собирай вещи, и выкинь всю дурь из головы.
— Мам, а Валя? Я же там с ней совсем одна буду, вдруг не справлюсь.
— Чего это ты одна будешь? А свекровь? Она за внучкой с радостью приглядит.
— Сомневаюсь, — усмехнулась Вера. — Мы когда к ней в гости приезжали, она не больно меня привечала. А как узнает, что жить явились, думаю, не обрадуется.
— Может, и не обрадуется, — без тени сомнения произнесла Мария. — А ты должна заслужить её расположение. Будь ей услужлива, угодлива, а где надо — и простоумна. Глядишь, и примет она вас. Ничего, всё наладится.
Вера вздохнула. Мать была, как всегда, упрямая и твёрдая, как камень. Никакие уговоры, слёзы не могли её поколебать. И ей ничего не оставалось делать, как собирать пожитки. Вещей у них было немного: приданое её, перина с подушками, постельное, одежда их да Валюшкина кроватка. Вот и всё, что успели нажить за год семейной жизни. Слёзы уже не бежали, а текли ручьём, когда Вера вышла от матери. Она шла к дому, где ещё жили они с Геннадием, и казалось, что каждый шаг тянет за собой груз несбывшихся надежд. Впереди маячил город, чужой и незнакомый, полный неизвестности, а позади оставалась родная Иловка, где прошло её детство и такое недолгое девичество, её горести и радости. Сердце сжималось от боли при мысли, что всё это теперь станет лишь далёким воспоминанием.
Зато Геннадий переезд в город принял как избавление от тяжкого груза.
— Наконец вырвусь из этого навоза, — говорил он, расхаживая по диагонали их маленькой комнатки. — Это мамаша засунула меня в сельскохозяйственный техникум. Блат у неё там был, а я на завод хотел пойти. А вот теперь шиш ей, — Генка вытянул руку и соорудил фигуру из трёх пальцев. — Как захочу, так и поступлю, и никто мне не указ. А ты не реви, а лучше собирайся. Я тут и часа лишнего не останусь.
Вера, услышав слова мужа, лишь усмехнулась. То, что для него было избавлением, для неё — самым настоящим приговором. Вся её жизнь, вся недолгая её молодость была здесь, в Иловке. «Стерпится, слюбится», — каждый раз твердила мать, когда она приходила в дом к родителям. Но как? Как полюбить человека, которого ты терпеть не можешь, который тебя не любит, не уважает, который пьянствует и постоянно унижает? Как притвориться, что всё хорошо, когда внутри всё кричит от боли и отчаяния? Вера чувствовала себя маленькой, потерянной, загнанной в угол, и единственным её утешением теперь была крохотная Валюшка. Её дочка, её кровиночка, ради которой она была готова вытерпеть всё. Последнюю ночь они проводили в маленькой комнатке летней кухни, принадлежащей Гладковым. Генка давно спал, отвернувшись к стене, тихонько посапывала в своей колыбельке Валя, и только Вера никак не могла уснуть. В голове роились думы: город, незнакомый, чужой, полный неопределённости. Как она справится там одна, с малышкой на руках? Вера встала и подошла к окну. Луна тускло освещала двор. Завтрашний день обещал перемены, но не те, о которых она мечтала. Утро было серым, как и её настроение. Казалось, даже природа скорбит вместе с ней. Собранные вещи стояли у двери, дожидаясь своего часа. Вскоре раздался шум подъезжающей машины, и у калитки затормозил грузовик. Генка принялся таскать баулы и грузить их в кузов, а она с Валей на руках стояла у калитки и молча глядела на это.
Вышла из дома Нина, подошли мать с отцом и бабушкой, чтобы проводить их. Мария, как всегда, давала ценные, как ей казалось, советы, а отец молча обнял Веру и погладил по голове.
— Ты дочка, если что, возвращайся. Дома тебя всегда примут. Мать, конечно, пошумит, а потом успокоится, — шепнул он ей на прощание.
Генка забрался в кузов, она с дочкой села в кабину, и машина тронулась. Проезжая мимо родного дома, она поглядела на него сквозь слёзы. Тут она выросла, мечтала, любила, а потом… Потом пришёл Генка и всё растоптал. И впереди у неё была пугающая неизвестность. Сердце сжималось от боли, и Вера крепче прижала к себе спящую дочку. Грузовик катил по пыльной проселочной дороге, оставляя позади родные места. Вера старалась не смотреть в окна, чтобы не видеть, как уменьшается и исчезает знакомый до боли пейзаж. Она вспоминала слова матери: «Городской станешь, в квартире жить будешь», — говорила она, словно речь шла о наступлении рая на земле.
Город встретил их гулом и суетой. Для Полины возвращение сына было как гром среди ясного неба. Она стояла и смотрела на то, как Генка таскает с улицы какие-то баулы, которые заполнили всю прихожую, не в силах выдавить из себя хотя бы пару слов.
Наконец, когда все вещи были в квартире, она задала вопрос.
— И что всё это значит?
— Это значит одно, — ответил Генка. — Я вернулся домой, и больше ни в какой колхоз, ты меня не сошлёшь.
— Ты что, собираешься здесь жить?
— Здесь, а где же ещё?
— Позволь, — Полина вопросительно посмотрела на сына. — У нас всего две комнаты, как ты думаешь со своим семейством здесь размещаться?
—Вот именно, две комнаты, — беззаботно отвечал Рохлин. — Мы забираем себе спальню, а ты располагайся в большой комнате. Думаю, места всем хватит.
— Ты что, совсем с ума сошёл? — голос Полины дрожал от возмущения. — Какая, к черту, спальня?
Геннадий лишь махнул рукой.
— Мам, не драматизируй. Я на завод работать пойду, мне квартиру дадут, и мы от тебя съедем. А пока придётся потесниться, не выгонишь же ты родного сына и внучку на улицу.
Вера стояла посреди вороха привезённых вещей, качала плачущую дочь и готова была провалиться сквозь землю, слушая их перепалку.
— Чего столбом стоишь? — прикрикнул на неё Генка. — В комнату иди, Валька орёт как резаная, кормить надо.
Он ухватил первый попавшийся под руки узел, и потащил в спальню. Она пошла следом за ним. А Полина так и осталась стоять посреди прихожей. Была она женщиной весьма своеобразной. Немолодая, с неустроенной личной жизнью, всё надеялась на то, что когда-то у неё наконец появится мужчина, с которым она создаст семью. И вот теперь приезд сына ставил на всём этом точку.
Вера, утомлённая дорогой и переживаниями, пыталась успокоить плачущую дочь, но сама чувствовала себя совершенно потерянной. Слова свекрови, полные негодования, звучали как приговор. Она понимала, что теперь ей предстоит не только научиться жить в городе, но и терпеть неприязнь женщины, которая, судя по всему, не желала видеть их в своём доме. Геннадий же, напротив, выглядел довольным. Его не волновали ни слёзы жены, ни гнев матери. Он предвкушал вольную, городскую жизнь без указок и окриков дядьки Захара.
(Продолжение следует)